— Юра, побудь со мной!..
— Не могу. У меня гости.
— А я что? Не гость? Сядь!
Самохвалов улыбнулся, сел. Ольга Петровна придвинулась к нему и сказала кокетливо:
— Зря ты меня пригласил к себе, во мне все всколыхнулось!
Самохвалов неискренне улыбнулся:
— Во мне тоже. Но мы должны взять себя в руки.
— Из нас двоих ты был всегда благоразумней. В воскресенье у нас экскурсия на автобусах по маршруту Владимир — Суздаль. Давай включимся?
— Эти автобусы могут нас далеко завезти! — уклончиво ответил Самохвалов.
— А мы так любили путешествовать… может, тряхнем стариной? — с озорством предложила Ольга Петровна.
— Мы уже в таком возрасте, Оля, когда нас лучше не трясти!
В кабинете Новосельцев, пытаясь выбраться из неловкого положения, размышлял вслух:
— О чем бы нам с вами поговорить, Людмила Прокофьевна? Об отчете мы побеседовали, к грибам вы равнодушны… А как вы относитесь к стихам?
— Положительно, — призналась Калугина.
— Это прекрасно. Поговорим о поэзии. В молодости я сам писал стихи. А вы?
— У меня к этому не было способностей.
— У меня тоже. Сейчас я вам почитаю, и вы в этом убедитесь.
— А может не надо читать? — с надеждой сказала Калугина.
— Мне очень хочется произвести на вас хорошее впечатление, — честно признался Новосельцев и принялся декламировать:
Брови Калугиной изумленно взметнулись вверх. А Новосельцев продолжал чтение стихов:
Внезапно Калугина, перебив Новосельцева, принялась читать третью строфу:
— закончила Калугина и сказала: — Я не подозревала, что вы выступали под псевдонимом Пастернак.
— Никогда бы не подумал, что вы разбираетесь в стихах! — искренне удивился чтец-декламатор. — И даже знаете наизусть!
— Стихи хорошие, но прочли вы их плохо.
— Вам, конечно, виднее, правда, все мои друзья уверяют, что я здорово читаю! — обиделся Новосельцев.
— Они вам льстят, вы читаете отвратительно! — безапелляционно заявила Калугина.
— А музыку вы любите? — с вызовом спросил Новосельцев.
— Надеюсь, вы не собираетесь петь? — испугалась Калугина.
— А почему бы и нет? Друзья уверяют, что у меня приятный голос, — ехидно сказал Анатолий Ефремович.
Калугину осенила догадка:
— Вы, может быть, выпили?
— Нет, что вы! Когда я выпью, то становлюсь буйным. Поэтому я никогда не пью. Что бы вам такое спеть? — раздумчиво протянул Новосельцев.
— Все-таки не стоит. Вы будете ждать, чтобы вас похвалили, а я всегда говорю правду, — кротко, но твердо сказала Калугина.
— Значит, вы заранее уверены, что петь я тоже не умею! — саркастически констатировал Новосельцев.
— Я от вас очень устала, товарищ Новосельцев.
Но Новосельцева уже нельзя было остановить.
— Сейчас я спою, и вашу усталость как рукой снимет! Ага… придумал…
Новосельцев встал в позу и затянул:
— Вы в своем уме? — перебила его Калугина.
— Значит, как я пою, вам тоже не нравится. Вам ничего не нравится! Вам невозможно угодить! — Когда застенчивые люди выходят из себя, они могут себе позволить многое. — Но я попробую. Сейчас я вам станцую!
— Прекратите эти кривлянья, товарищ Новосельцев! — решительно гаркнула Калугина.
Но Новосельцев закусил удила:
— Современные танцы вам наверняка не по душе. Я вам спляшу русский народный танец «цыганочка»! Вы мне сможете подпевать? Впрочем, мне подпевать вы не станете!
Новосельцев, напевая, начал хлопать себя по коленям, по ботинкам, затряс плечами, а потом пустился вприсядку. Калугина, возмущенная, встала, направляясь к выходу, но Новосельцев приплясывал перед ней, не давая уйти.
— Пропустите меня сейчас же! — громко закричала почетная гостья.
На крик Калугиной вбежали Самохвалов, Ольга Петровна, хозяйка дома, сослуживцы. Пораженные, они остановились, а Новосельцев продолжал отплясывать как ни в чем не бывало.
— Юрий Григорьевич, уймите этого хулигана! — потребовала Калугина.
— Толя, подожди… — растерялся Самохвалов. — Почему ты пляшешь?
Новосельцев остановился, тяжело дыша:
— Вам, товарищ Калугина, не нравится, как я читаю стихи, как я пою, как я танцую! Потому что вы сухарь! Вы бездушная, черствая…
— Толя, прекрати немедленно! — зашипел Самохвалов, желая утихомирить правдолюбца, но тот только отмахнулся:
— Ты молчи, тебя не спрашивают!
— Ничего, Юрий Григорьевич, пусть говорит! — выдавила бледная Калугина.
