Не скоро разгадал противник, где мы наносим главный удар, и поэтому никак не мог оказать достаточного сопротивления. Полки быстро продолжали продвигаться в район Красиково, куда я приехал вслед за ними. Боевому охранению я приказал на лыжах пересечь шоссе, посмотреть, есть ли в соседних деревнях немцы, много ли их. Сам подошел поближе к дороге. Саперы сделали мне на дереве НП. Залез туда, смотрю: у одной из хат столпились наши бойцы, бегают вокруг, но стрельбы не слышно. Вижу, выскакивает из-за дома автомашина, а наши опять не стреляют. Спросил их, когда вернулись:
— Что же вы делали?
— Генерала немецкого ловили, живьем хотели взять… А он так и удрал в нижнем белье.
Потом под Холмом мы все-таки этого генерала поймали.
Я его спросил:
— Как же вы, господин генерал, не побоялись в одном белье выскочить в почти сорокаградусный мороз? Могли б замерзнуть.
Он ответил:
— А в Сибири у вас морозы еще сильнее. Тут дольше проживешь…
В течение ночи мы выбили гитлеровцев из Брагина, Козырева, и только с рассветом кое-где они стали контратаковать. К вечеру 3 февраля в районе Филошева оборона противника была прорвана и дивизия вышла в его тыл, успешно выполнив задачу.
Теперь нам предстояло пройти с боями по тылам противника вдоль шоссе Старая Русса — Холм более двухсот километров и соединиться с частями 3-й ударной армии Калининского фронта.
8 февраля части дивизии начали штурм опорного пункта Трошково — Бородино, Соколово — Ожедово, который прикрывал шоссейную дорогу Старая Русса — Холм. Фашистское командование принимало все меры к тому, чтобы удержать этот опорный пункт и преградить нашим частям путь на юг, к Холму. Оно бросало в бой лучшие свои части, в том числе моторизованную дивизию СС «Мертвая голова».
Особенно тяжелые бои развернулись за село Соколово, раскинувшееся на несколько километров вдоль Холмского шоссе. Фашистское командование понимало, что потеря ими Соколовского укрепленного узла с его круговой обороной откроет нам дорогу на Холм. Поэтому здесь гитлеровцы отчаянно сопротивлялись и мы долго топтались около Соколово.
Пришлось поехать туда. Разобрался, что и как, приказал начальнику штаба И. И. Серебрякову вызвать ко мне командиров частей. Больше всего раздосадовало меня то, что части несли неоправданно большие потери. Выстроил командиров и стал их распекать. Это — я знал по опыту — иногда нужное дело, но только при строжайшем соблюдении двух условий: если есть для этого веские причины, во-первых, а во-вторых, никогда не унижая человеческого достоинства подчиненных.
Помню, долго я шумел, пока комиссар Егоров не остановил меня:
— Все понятно.
Вовремя сказанное слово комиссара разрядило обстановку. Взглянул я на командиров, и жаль их стало: лица утомленные, от мороза почернели! Не меньше меня, наверное, переживали они потерю людей.
Извинился я за свою горячность, предложил поужинать вместе. За ужином выслушал командиров частей, политработников. Подвели с ними итоги.
После этого необычного совещания было решено: собрав подразделения 1077-го полка в кулак, при поддержке танковой роты на рассвете атаковать противника, засевшего в Соколове. Подразделениям 1070-го полка занять прочную оборону, оседлав шоссе на участке Старая Русса — Прохоровка.
Я не сомневался, что противник, окруженный в Соколове, не раз еще попытается прорваться на Бородино на соединение со всей группировкой.
Дня через два-три вся группировка в районе Соколово, Бородино была ликвидирована, но небольшой группе все-таки удалось вырваться благодаря хитрости.
Вечером перед наступлением, когда я поехал к деревне Соколово, началась сильная пурга. Пока добирались до землянки начальника штаба дивизии И. И. Серебрякова, всех занесло снегом. Спустился в землянку, сел на табурет, еле отдышался. Серебряков доложил:
— Соколовская группировка противника почти обречена, но, на их счастье, такая разыгралась погода! Если они не воспользуются этим и ночью не попытаются уйти, то им завтра — капут. Боеприпасы и горючее у них на исходе, а подвезти их, как это было два дня назад, они не смогут. Дорога через Тропшино перерезана полком Момыш-Улы…
— Как бы они этой ночью нам капут не сделали, — ответил я Ивану Ивановичу. — У них есть танки, пустят они передовые отряды на этих танках с десантом, загонят наших бойцов в укрытия и будут стоять и трещать из автоматов и пулеметов. Да еще начнут бахать для острастки из пушек, пока не пропустят свои войска. На дворе ни зги не видать. Куда стрелять? Трудно будет разобраться, где враги, где свои.
Серебряков вздохнул:
— Конечно, фашисты могут бросить всю свою технику и, пользуясь темнотой и бураном, не ввязываясь в бой, обойти нас…
Комиссар дивизии С. А. Егоров, прислушиваясь к завыванию пурги, сказал:
— Да… у нас боевые порядки редкие, а людей далеко в такую погоду куда-то на усиление не пошлешь: заметет снегом. Для противника, понятно, самый лучший выход — бросить технику и увести живую силу. Только вряд ли он пойдет на это. Немец пешком ходить не любит. Он будет держаться за технику.
