И ещё: я был одним из первых советских писателей, получивших премию «Алеко» на Международном конкурсе юмористических рассказов, в котором участвовали писатели из семидесяти стран Мира.
В один из дней я принёс в Союз все свои книги и пьесы, вместе с заявлением и рекомендациями. Молоденький секретарь выдал мне анкету, в которую требовалось вписать названия своих произведений. Минут через десять я попросил у него ещё один бланк.
– Зачем вам второй?
– На одном не помещается.
Получив оба бланка и просмотрев их, секретарь удивлённо спросил:
– Почему вы до сих пор не поступили в Союз?
– Вот когда мне откажут, вы поймёте почему, – ответил я.
Мне отказали. Не объясняли, не оправдывались – причина: не прошёл тайного голосования в приёмной комиссии. Когда я пришёл забирать свои книги и пьесы, тот же секретарь отводил глаза в сторону: ему было стыдно.
Забегая вперёд, сообщу, что, переехав в Москву, снова подал заявление в Союз Писателей. К тому времени у меня прибавились новые книги, новые пьесы, я получил ещё одну международную награду на Московском Кинофестивале.
Но всё это не помешало приёмной комиссии меня опять завалить, снова тем же тайным голосованием. И тогда, развеяв иллюзии, что, мол, в Москве всё по-другому, я твёрдо решил: «Хватит! Больше в эти игры не играю!», и пришёл в Союз, чтобы снова забрать свои книги и пьесы. Там встретил Гришу Горина и Самуила Алёшина, который был председателем секции драматургов. Узнав о моём решении, они потребовали:
– Ты не имеешь права отступать. У нас из десяти драматургов девять не прошли, все – евреи. Тебя не приняли с таким литературным багажом, которого хватило бы на троих поступающих. Это – явный антисемитизм. Твой случай – кричащий, он поможет нам выиграть бой.
Через неделю в «Московском литераторе» (газете Союза писателей) появилась огромная статья, рассказавшая обо всём этом произволе, она вызвала шум, её обсудили на секретариате – и брешь была пробита: я прошёл и московскую и российскую приёмные комиссии – оставалась последняя инстанция: секретариат.
Всё это длилось довольно долго, уже Перестройка сотрясала страну, уже начался разгул общества «Память» – за это время в нашей семье созрело решение уехать в Израиль. Я оформлял документы на отъезд, когда раздался звонок из канцелярии Союза, и одна из сотрудниц радостно сообщила: «Ваше дело рассмотрено, вас утвердили. Можете прийти за удостоверением».
– Я там хорошо выгляжу на фотографии? – спросил я.
– Очень! – ответила она, ещё не подозревая, к чему я веду.
– Тогда оставьте себе это удостоверение с моей красивой фотографией на память обо мне.
– Вы что, не хотите его забрать? – Она была искренне поражена.
– Не хочу, – ответил я. – Перехотелось.
Это была не поза, не обида, не красивый жест – просто я вдруг чётко и ясно понял, на какую суету сует потратил столько сил, нервов и энергии.
Вдетстве я панически боялся врачей. Когда видел белый халат, перебегал на другую сторону улицы. Если какой-нибудь отчаянной медсестре удавалось сделать мне укол, она после этого сутки билась в истерике. Даже анализ мочи у меня брали под наркозом. Если бы тогда мне сказали, что у меня в семье будут сразу два врача (сын и невестка) и что моим ближайшим другом станет тоже врач, я бы долго и зловредно хохотал. Но в жизни много неожиданностей, и одна из них – моя многолетняя дружба с Игорем Барахом и его женой Линочкой Яраловой, кстати, тоже медиком!
Отец Игоря, учитель, директор сельской школы, был репрессирован. Вернулся слепым инвалидом. Мать, переживая эту трагедию, тяжело заболела и была прикована к кровати. Содержать больных стариков пришлось Игорю. Ещё учась в мединституте, он по ночам работал санитаром на «Скорой помощи», потом фельдшером, потом врачом, сперва в общей бригаде, затем в реанимационной противошоковой – в общей сложности пятнадцать лет. «Скорая помощь» – прекрасная школа для врача, она закалила его на всю жизнь и очень многому научила. Когда Майя лежала в реанимации, у неё было очень низкое давление и медсёстры не могли попасть в вену – её руки были синими и опухшими от «холостых» уколов. И тогда Игорь решил это делать сам: каждый день, перед работой и после, он ехал через весь город и с первого раза, безболезненно, попадал в вену на глазах у восхищённых медсестёр.
Есть врачи по призванию, врачи «от Бога» – это он: терпелив, сердечен, безотказен. Известный медик, кандидат наук, научный руководитель отдела анестезиологии и реанимации крупнейшего в стране института ортопедии и травматологии – стоило кому-то позвонить, что ему плохо, Игорь бросал все дела и мчался лечить, утешать, перебинтовывать. Однажды мы сидели за праздничным столом, был день его рождения. Не успели произнести первый тост, в кабинете раздался звонок, его попросили к телефону. Набросив пальто, он заглянул в гостиную:
– Ешьте, пейте – я на десять минут, там приступ астмы.
Вернулся через час.
– У кого ты был? – спросил я.
– Не знаю… позвонили от Петра Петровича.
