В каждом номере «Балагана» было моё вступление – «Слово редактора», иногда весёлое, иногда грустное, иногда ироничное, но всегда с зарядом оптимизма. В Израиле эти статьи очень нравились, я получал много откликов, меня просили издать их отдельной книжкой… Когда журналы разлетелись по странам СНГ, у меня возникло чувство тревоги: а как их воспримут там, на моей бывшей родине?.. Но пошли первые письма, и мои опасения развеялись: отклики приходили из Курска, Хабаровска, Свердловска, Харькова: «Вы думаете, что пишете для эмигрантов в Израиле?.. Нет! Вы пишете и для нас, живущих в России, в Украине, в Молдавии… Мы – эмигранты на своей земле, мы тоже вышиблены из привычной жизни, растеряны, почва уходит из-под ног… Спасибо за глоток надежды и оптимизма! Дай вам Бог силы продолжать!»…
Не стану скрывать: получать такие письма было очень приятно.
Конечно, журналы забирали у меня и время, и мысли, и нервы… Я прервал работу над продолжением повести «Тэза с нашего двора», я перестал обдумывать сюжеты новых пьес, рассказов, киносценариев… Единственно, куда я вырывался – это на встречи с читателями, на свои творческие вечера, которые давали мне заработок. Правда, половину его я отдавал в кассу редакции, потому что денег всегда не хватало.
Спустя годы, Маша рассказала мне, как нападала на Майю за то, что она не протестует и разрешает мне растрачивать все силы и нервы. Она цитировала свои призывы:
– «Мама! Ведь он же – писатель, а писать перестал, денег в этих журналах не зарабатывает, даже тратит на них свои гонорары!.. Ты должна его остановить и запретить!».
И знаешь, что она мне ответила: «Машенька, твой папа – большой ребёнок, ему нужны игрушки. В Киеве – это был бар, в Москве – театр «Гротеск», а здесь – журналы. Если мы лишим его этих игрушек, он будет страдать. Так что давай, дочка, потерпим».
Майка, Майенька, Майюха! Как же хорошо ты меня знала!
Как чувствовала! Как понимала!.. И как поздно до меня это дошло, как поздно я это понял, как поздно оценил!..
Яуже писал, что Израиль – очень политизированная страна. Здесь столько партий, что нашим профессиональным анонимщикам пришлось очень тяжко: куда писать, в какое ЦК?.. Но есть две самых больших конкурирующих партии: «Ликуд» (правая) и «Авода» (левая). На первых же общегосударственных выборах обе эти партии за очень приличные гонорары предложили мне выступить в их поддержку, но я, всю жизнь избегающий политики, конечно, и тут отказался. Потом одна из более мелких партий предложила мне баллотироваться в Кнессет. Я рассмеялся: «Я ведь не знаю иврита!». Но мои собеседники заверили, что на первых порах мне дадут переводчика, а потом накачают знанием языка.
– Зачем я вам нужен?
– У вас хорошее имя и чистая репутация.
– Как только я войду в ваш список, меня обольют грязью с ног до головы, и имя, и репутацию!
Были ещё и другие попытки втянуть меня в политику, но я каждый раз благополучно ускользал. Правда, некоторые деятели русской культуры клюнули на партийные посулы, например, Михаил Козаков стал рьяным пропагандистом партии «Авода».
Однажды, во время муниципальных выборов, ко мне позвонили из штаба Рони Мило, одного из претендентов на пост мэра Тель-Авива, и предложили встретиться для переговоров об участии в предвыборной компании. Я объяснил, что политикой не занимаюсь и повесил трубку.
Вечером того же дня позвонил Дани Миркин:
– Рони узнал, что мы с тобой друзья и просил повлиять на тебя. Я его давно знаю, мы вместе учились и сотрудничали. Он – хороший человек, любит искусство, он много сделает для русской культуры. Рони знает, что к твоему мнению прислушиваются, ты должен ему помочь, он заплатит любые деньги…
– Дани, – прервал я его, – если ты просишь, я это сделаю без всяких денег. Только пусть он даст объявление в газете, что в такой-то день в зале «Бейт-Цион Америка»
Через полчаса позвонили из штаба Рони Мило, передали его благодарность и просили продиктовать текст объявления.
В назначенный день этот вечер состоялся. Претендент в мэры опоздал минут на двадцать и, как рассказывал потом Дани, был поражён, увидев толпу желающих проникнуть вовнутрь – но их не пускали, потому что зал уже был забит до отказа.
В Израиле были в шоке от того, что творческие вечера писателя или артиста могут собирать большие аудитории. Организация «Аманут Леам» («искусство – народу»), чтобы познакомить репатриантов с литературой на иврите, в первые годы устраивала вечера, в которых участвовали два-три израильских писателя и я, который выполнял роль червячка-приманки. Не потому что я был лучше – просто меня знали, а их нет.
