Эх, папа, папа! Я ведь не внял твоему призыву. Надо было вбить в меня этот великий, мудрый завет, не знаю как, может, ремнём или даже плёткой, но надо было, надо!.. Я ведь так мало подарил добрых слов и родным, и близким, и самым любимым!..
А как они нуждались в них, здесь, на Земле!
Теперь, когда их нет, я кричу эти слова им вдогонку – дай Бог, чтоб они их услышали там, на Небесах!.. Ты это на себе испытал: я любил тебя, но никогда не был ни ласков, ни нежен: «Мужчина должен быть сдержан!» – Господи, кто научил меня этому идиотизму!..
Я очень виноват перед тобой, папа! Помнишь, когда ты уже был на пенсии, ты повёл меня в какой-то магазин за вечно дефицитными фруктами, к одному из твоих приятелей-завмагов. Когда ты работал, он зависел от тебя и всегда был очень любезен и предупредителен. А теперь, когда ты уже не был ни проверяющим, ни экспертом, принял нас очень прохладно, заставил ждать потом снисходительно велел отпустить нам немного яблок и мандарин. Сейчас я понимаю, как страдало твоё самолюбие, особенно, потому что это было при мне. Я должен был поддержать тебя, пошутить, успокоить, но не сделал этого, потому что тогда не понимал. К концу жизни ты очень болел, нефрит отравлял твою кровь. Гемодиализ был доступен только слугам народа, в больницах ЦК. Наши друзья-врачи делали максимум, что могли: ежемесячно вливали тебе в вены кровозаменители, разбавляя концентрацию смертельной отравы – это продлевало тебе жизнь, но не на долго. Последний месяц ты уже не покидал больницы. Когда приехал Лёня, мы упросили отпустить тебя на пару часов и привезли домой. Мы сидели за столом, радовались, что вся семья в сборе, болтали, шутили. Внешне ты тоже участвовал в разговоре, но ты уже был вне дома, вне семьи, ты уже попрощался с нами, ты уже уходил. Надо было обнять тебя, согреть, сказать, что ты нам очень нужен, что мы не хотим тебя отпускать… Держать надо родных и любимых, держать на Земле, держать!.. А мы тебя отпустили. Прости нас, папа, прости!
Последние дни он уже был в бессознательном состоянии, на минуту приходил в себя и снова засыпал. Лоб его был раскалён, температура – выше сорока, он тяжело дышал, в горле всё время что-то булькало – это выкипала папина жизнь.
На всю жизнь запомнил его последнюю фразу: «Господи! Во что превращается человек!».
В 1966-ом году родилась Маша. Я долго сопротивлялся, боялся новых сложностей, новой ответственности. Да и заработки тогда ещё у меня были не регулярными. Но Майя буквально выплакала её. Дошло до того, что она однажды, рыдая, произнесла:
– Если ты боишься – клянусь, я буду сама воспитывать, ты сможешь уйти – я освобождаю тебя от любых обязательств!
Папа и мама тоже поддерживали Майю. Однажды папа посадил меня рядом, положил руку на плечо и сказал:
– Сын, помни: когда рождается ребёнок, Бог всегда помогает: у тебя и дела пойдут лучше, и заработки.
