Жила она в маленьком одесском доме, где основная жизнь его обитателей проходила во дворе. Каждый знал о своих соседях всё, и даже чуть больше. Кити очень смешно рассказывала обо всех жильцах, подмечая забавные, уникальные черты одесских характеров.
– Я тебя уже минут десять жду, – сообщила она, когда я переступил порог её квартиры, не предупредив, собираясь сделать сюрприз. – Прибежала запыхавшаяся тётя Маня и сообщила: «Китиньке! Приехал ваш друг, этот брюнет, этот красавец, мит дер большой нос, мит дер дублёнка!»
– Когда она успела? Я же ехал на такси.
– Она бежала быстрей.
О своих соседях Кити рассказывала с таким юмором, с такой любовью, что влюбила и меня в каждого, и все они стали прообразами героев моих одесских рассказов и повести «Тэза с нашего двора». Её доброта распространялась не только на людей, но и на животных: все бродячие собаки были уверены, что её крыльцо – это их общественная столовая; все беременные кошки города считали её квартиру своим родильным домом.
После смерти матери, тихой, интеллигентной, обаятельной Доры Давыдовны, она жила одна. Когда-то был муж-художник, которого называли гением. Кити его безумно любила, но он пил, много, запойно, и скончался в тридцать пять лет. Оставшись молодой вдовой, Кити никого к себе не подпускала, пока не появился Аким, её коллега по Худфонду, с которым она вместе работала. Совместная работа переросла в многолетнюю связь. Аким был женат, жена постоянно болела, поэтому, как он объяснял, уйти от неё было бы жестоко. В Кити влюблялись, предлагали руку и сердце, звали в другие города и страны, но прибегал Аким, просил, молил, плакал – и она отказывала очередному претенденту. Так продолжалось лет двадцать, пока жена Акима не умерла. Через короткое время Аким женился на молоденькой женщине. Кити не устраивала сцен, никому не жаловалась – вся ушла в работу. Когда бы я не приезжал – она стояла у холста и бесперебойно курила.
– Ты же укорачиваешь себе жизнь! – возмущался я.
Она спокойно отвечала: «А ты уверен, что я хочу быть долгожительницей?» и закуривала следующую сигарету. Она умерла, рано, лет за пятьдесят: даже её огромное сердце не смогло вместить обиду и предательство.
Это – человек-праздник. Его стихия – вечеринки, годовщины, дни рождений. Всюду он – душа компании, главный заводила, главный «шашлычник». Приезжая в Одессу, я сразу звонил ему: «Где сегодня гуляем?» и он тут же называл место и время. Помните: «Ни дня без строчки»? Так вот, если про Артура, то «Ни дня без рюмки!». Когда ему в Одессе воздвигнут памятник (а я в этом не сомневаюсь), его изваяют с шампуром и бокалом в руках.
По количеству энергии – это маленький атомный реактор, работающий только в мирных целях. Его энергия извергается взрывно, бурно, вулканически. Потом вдруг сразу иссякает, Артур валится набегу, и мгновенно засыпает. Через него можно переступать, носить еду, мебель – он продолжает спать. Потом так же вдруг распахивает глаза, удивлённо спрашивает: «Почему стоим?.. Вперёд!», и снова фонтанирует до следующего «мертвого часа». В глазах у него постоянное желание что-нибудь учудить, как у хулиганистого мальчишки: «Кого бы ещё дёрнуть за косичку?».
Очень добр, щедр и отзывчив. Сразу бросается на помощь, но старается это делать, как бы походя, между прочим. Когда благодарят, отмахивается:
– А! Подумаешь! Ерунда!
Любые неприятности переносит легко, без надрыва, с юмором, как истинный одессит.
Вспоминаю историю с его дачей: она стояла у обрыва над морем, каждый год откос осыпался и часть строений опускалась всё ниже и ниже. Первым пошёл на спуск туалет, потом сараи, приближалась очередь дома. Все очень переживали. Кроме Артура:
– А! Подумаешь! Ерунда! Так даже лучше – будет ближе к морю!
Талантливый художник, мастер, выдумщик, золотые руки, он всё умеет, этакий армяно-еврейский Левша. В Одессе жил вместе с родителями, в старом доме с высокими потолками. У него была большая комната, в которой он построил второй этаж и винтовую лестницу: сверху – спальня, под ней – стойка бара. В этой квартире всё было электрофицировано и автоматизировано: лампочки загорались повсюду, даже под столами; у входной двери – самодельный мегафон, дверной звонок наигрывал модную мелодию, дверь открывалась автоматически…
В своей мастерской он установил ванну ярко-красного цвета.
– Вместо знамени? – спросил я. – Не знал, что ты такой верноподданный!
– Мне это необходимо, – объяснил он, – когда начинаю о себе слишком много понимать и зазнаюсь – ложусь в ванну: на красном фоне моё тщедушное белое тело выглядит омерзительно – меня это сразу отрезвляет.
Он первым стал делать изысканные медные рамы для зеркал, «старинные» дверные ручки, телефоны времён Распутина. Все комиссионные магазины на Украине продавали его изделия, легко убеждая покупателей, что это антиквариат.
Когда, ещё в Киеве, я переехал в новую огромную квартиру, Артур был одним из её «оформителей».
