Я бы с удовольствием наступила Шелаеву на ногу, но музыка стала затихать и нам пора было возвращаться к столу. В глазах Клима подпрыгивали смешинки, теперь обе его руки лежали на моих бедрах. Ткань платья стала казаться такой тонкой и при этом горячей, что я судорожно вздохнула и принялась нервничать. Стараясь скрыть волнение, подбирая достойный ответ, я вздернула подбородок и улыбнулась. Но Клим опередил меня:
– Если Старуха выгонит тебя сегодня, то приезжай ко мне. Готов предоставить политическое убежище.
– Я лучше заночую на скамейке в парке.
– Тогда позвони оттуда. Я займу соседнюю скамейку.
После этих слов, я не могла не вспомнить дождь, серый и мокрый тротуар, пиджак и…
– Почему вы тогда легли рядом со мной на асфальт? – услышала я свой голос. Вопрос вылетел раньше, чем я успела его схватить, связать и спрятать в чулан сознания.
Клим немного помолчал, а потом с наглой улыбкой ответил:
– Во всем виноваты низменные инстинкты. Женщина в горизонтальном положении вызывает у меня только одно желание…
– Дальше можете не продолжать, – быстро перебила я, понимая, что опять проигрываю.
Но муки еще не закончились. Подняв руку, Клим погладил меня по щеке и произнес уже серьезно и тем мучительнее для меня:
– Я хотел тебя согреть, моя маленькая Анастасия.
Домой мы ехали на машине Матвеева, за рулем сидел его водитель – улыбчивый молодой человек по имени Вадим, который пообещал развезти нас по домам как двух коронованных особ: «Ни на одной кочке не подпрыгнем!» Симка кокетливо заявила, что по дороге к ее дому кочек нет.
– Может, ты все же останешься у меня? Переночуешь, а утром позвонишь бабушке.
– Нет, я не боюсь, – твердо ответила я, не обращая внимания на дрожь в животе.
– Тим… даже эсэмэски не написал?
– Я бы тебе сказала, и давай не будем об этом…
– Да, хорошо, – кивнула Симка, села ко мне поближе и тихо произнесла: – Как ты живешь, не понимаю, как ты живешь… Я сегодня смотрела на Шелаева и задавалась только одним вопросом: как ты все это выдерживаешь? С одной стороны он, с другой – бабушка. Клим на тебя так смотрел… – Симка широко улыбнулась и покачала головой. – Вообще!
– Он на меня всегда смотрит одинаково – как на дичь, – я тоже улыбнулась.
– Что он говорил?
– Что будет страшно мучить меня всю оставшуюся жизнь.
Мне не очень хотелось разговаривать о Шелаеве (в данную минуту о нем хотелось молчать), но Симка, сгорая от любопытства, вытянула из меня все подробности. Я только не стала ей повторять фразу Клима
– Не могу поверить, что такому мужчине нужна Акимова. Конечно, он может провести с ней ночь, и даже две, но дальше… – Симка пожала плечами, достала из кармана две конфеты, одну отдала мне, а со второй сняла шуршащий фантик и сунула ее в рот. – Тебе не грустно? – неожиданно спросила она и принялась теребить пояс плаща.
Мне не стоило думать на эту тему, потому что мысли сразу устремлялись к Тиму… Прислушавшись к сердцу, я удивилась, что оно стучит ровно, его не сжимают тиски и не царапает боль. Но – да, мне было грустно, и эта грусть плотным тяжелым покрывалом лежала на душе.
– Грустно, – ответила я.
– И мне, – сказала Симка. – Так грустно, что даже плакать хочется. Не знаешь почему?
– Спроси меня об этом завтра, если я останусь жива.
Мы посмеялись немного, а потом стали болтать о пустяках, но в моей голове тикали часы – встреча с Эдитой Павловной должна была состояться уже очень скоро.
К дому я подъехала в два, вышла из машины и направилась к двери. Меня встретил темный зал и приглушенный свет бра, с потолка смотрели девы в покрывалах и ангелы. Я почему-то не сомневалась, что разговор состоится именно сегодня – интуиция сообщала об этом ежеминутными телеграммами.
«Я скажу, что имею право танцевать с тем, с кем считаю нужным, и не несу ответственности за действия Шелаева, то есть… за то, куда и как двигаются его руки… И вообще, это не моя война!»
Поднимаясь по лестнице, я глядела под ноги, потому сразу не увидела Эдиту Павловну. Она стояла около перил на втором этаже и смотрела на меня неотрывно и тяжело. Бабушка переоделась в черное: ее тело облегало длинное, до пола, платье с траурными кружевами на рукавах. Вид освежало только серебряное ожерелье, но его массивность давила и не обещала ничего хорошего. Я мгновенно поняла, что все будет еще хуже, чем предполагалось…
Поднявшись, я замерла на краю последней ступеньки и приготовилась. Выстроенные оправдания несколько съежились, но я все же собиралась отстаивать свои интересы и ничуть не жалела о том, что осталась на вечере после отъезда бабушки, – я не должна была демонстрировать трусость или страх.
Зал мне показался еще более темным, чем минуту назад, девы на потолке спешно закрыли покрывалами лица, ангелы разлетелись…
