– Хитер бобер. – Феб вздыхает и ставит на стол пустую чашку, вглядывается в мутный осадок – неужели пытается угадать судьбу Грециона по кофейной гуще, услышать совет мировой мудрости, прежде чем заговорить самому? – Вообще-то я хотел поговорить с тобой о…
И тут Грецион вспоминает. Резко холодает, чашка чуть не падет, он с грохотом ставит ее на блюдце и отчего-то хватает руку Феба.
– Боже, какой ты холодный, Грец!
– Ты обещал рассказать мне о той великолепной, невероятной картине. Ты ведь для этого пришел, да? И только попробуй сказать, что нет!
– Да спокойно, спокойно… да-да, про нее я и пришел поговорить. В некотором смысле… Только давай ты сперва отпустишь мою руку? Спасибо. – Феб замолкает, по глазам видно, что собирается с мыслями, и, не отрывая взгляда от кофейной гущи на дне чашки, говорит полушепотом: – В общем, мне от нее было не по себе. Я ее продал, Грец. А так спрашивай, что хочешь.
Картина. Кар-тина. Каааар-тина. Кар, кар, кар – так кричат старые вороны Тауэра, взлетая в небеса черным вихрем, смогом затянувшие серое небо над Лондоном, а значит, грядет конец, конец всех и всякого, и смеется страшным смехом господин Хичкок, птичий пророк, и сверкает глазами-топазами король-ворон с короной о семи зубцах, и заклинает проклятую голубую траву, что поет, голубую траву, что крушит железо и сталь, голубую траву, что в его власти; она прорастает вновь, а следом несется черный вихрь конца – слышен уже трубный глас! – и старик-господь просыпается, открывает глаза, изрыгает жар пустынных драконов, и иссыхает тогда Источник под пристальным взглядом смеющегося Одина, короля воронов, повесившего себя на ветвях Иггдрасиля… Кар, кар, кар, каааар! Каааар-тина, кааар-тины больше нет, нет его едва обретенного компаса к горизонту вечности – и как же больно от осознания, как же больно, больно, больно!
– Грец! – кричит Феб, подхватывая падающего со стула Грециона. – Грец, да что ж с тобой такое, ты секунду назад выглядел отлично… Грец!
Он, обхвативший голову и стиснувший зубы, не в силах ответить, передел мечтаний – стонать до конца времен, как призрачная баньши, от боли и горечи. Находит силы прохрипеть:
– В кармане… таблетки.
Карман, кар-ман, кааар-ман, кар, кар, кар – как же много, много воронов вокруг, и они бьются о него крыльями, и клюют прямо в темечко, надеясь расколоть голову, как орешек с золотой скорлупкой и изумрудным ядрышком. И слышен треск – хруст! хруст! хруст! – и трещит мир, расходятся швы, ха-ха, как ненадежны они оказались, как легко поддались смеху воронов – кар, кар, кар! Феб копошится. Достается два бластера таблеток. Грецион не дает ему опомниться: дрожащими руками выдавливает прямо на стол две обезболивающие, две успокоительные, пьет залпом, роняет чашку на пол, разбивает, и в звоне чудится голос подступающего Диониса, его смех, но на губах нет винного привкуса, значит, все хорошо, и вороны постепенно тают, как черный снег на солнце…
Черный снег. Черный снег…
– Ты видел черный снег? – вдруг спрашивает он Феба, когда приходит в себя. – Скажи! Чьи это проделки?!
Феб сидит с испуганными глазами. Снимает очки, трет переносицу.
– Почему же ты все так усложняешь? – он вздыхает. – Да, я видел. Но думал, что просто мне почудилось. А теперь, оказывается… ты что, тоже хочешь связать это со своей проклятой Гипербореей?! Грец, может, все-таки хватит…
– Он ведь пошел на твоей картине, да? – Слова – как пушечный выстрел. – Снег ведь пошел на твоей картине, да?!
– Откуда ты…
– Скажи, кому ты ее продал. Скажи мне, о, Феб мой среброкистый! – Грецнон наклоняется вперед; голос – точно стон. Берет еще одну салфетку, сминает ее мгновенно, но нет, никаких подсказок! Слышит, как кто-то за соседним столиком громко откашливается. Это знак? Или просьба быть потише? Или знак?
– Не мучай меня, прошу – видишь, мне и так плохо? Теперь только один шанс спастись, и ты, мой дорогой рыцарь в доспехах из серебра и стали, понимаешь это лучше остальных.
– Грец, прошу! – Феб вновь шепчет: – Твои студенческие годы давно прошли, так что не заигрывайся в Шлимана, потому что…
– Просто. Скажи. Мне, – наворачиваются слезы. Холодные, как ледяные кристаллы. Где-то скрипит стул. Где-то пиликает терминал оплаты. Кто-то встает, уходит. Кто-то занимает освободившееся место.
– Его зовут Эрнест Штерн, – Феб наконец сдается, вздыхает. Хочет сделать еще глоток, но чашка пуста. – Он коллекционер, эстет, путешественник, у него своя галерея. Но больше я ничего не знаю. Хочешь деталей? Все карты в руки.
