Дети, прыгающие по лужам во дворе, бабушки с собаками и мужчины с тяжелыми пакетами, женщины с колясками и одинокие дедушки, докуривающие сигареты – все, как один, мечтающие о теплой весне, о красочных закатах, о цветущих во дворе вишнях и иссиня-черных ночах, таких, когда уже давно за полночь, а воздух: густой, теплый, пьянящий, как колхидское вино, гуляй не хочу. Все они, эти дети, и бабушки, и мужчины, и женщины, и дедушки, вдруг задирают головы и видят, удивленно охая и присвистывая, как с подоконника срывается белый голубь, посланник старого волшебника, а следом, словно сотканная из белогривых облаков тень, вспархивает сущий ангел, с маленькими, прекрасными, позолоченными и отчего-то подрезанными крыльями. Ангел взлетает, несясь, возможно, в дали, где всегда идет дождь, или туда, где за сверенным бореем светит непобедимое солнце; неважно, в какую из возможных вероятностей – или невозможных невероятностей? – но в те места, где счастье как тополиный пух в июльскую жару: плотное, обыденное, и нет ему конца.
…ангел взлетает – и двор расцветает ароматом белоснежных вишен.
Вдали от тоскливого Макондо, где всегда идет дождь, в землях, не отмеченных ни на одной карте, в мире живой фантазии и вещественного мифа – где творят волшебство когтистые игуаны и заносчивые джинны тянут за собой шлейфы ветров, – они согрешили.
Брат и Сестра.
Когда Брат влюбился, Сестра подшучивала: почему ты раньше не выбирал никого из нашего племени, почему всегда отводил взгляд от обнаженных грудей, почему не горел злым пожаром страсти под луной? И вдруг нашел себе женщину из другого племени, чужую с той стороны острова – как и зачем? Не говори, добавляла Сестра, что тебя словно молнией ударило. Громовержцы не встревают в людские дела, у них свои заботы – иначе кто будет проливать дожди на наши земли, кто будит дарить легкий бриз и наказывать разрушительным ураганом?
Брат только отмахивался, разделывая крабов – камнями о панцирь.
Хруст-хруст. Хруст – проходил день, и Брат томился, не зная, куда податься. Хруст – проходил второй день, и Брат, словно заколдованный, смотрел на океан. Хруст – и Брат ушел; целую ночь его не было с племенем. Сестра не спала – встретила рассвет молча, с опущенной на колени головой, наблюдая, как лениво зарываются в песок крабы. Брат вернулся почти в унисон с рассветом. Кинулась ему на шею.
– Куда ты пропал? – спрашивала Сестра.
– Ходил к ведьме, – отвечал Брат, зевая. От Сестры у него не было тайн.
И тогда Сестра расплакалась: как же так, Братец, ревела она, зачем ты ходил к этой старухе у пуповины земли; у дыры Обукула, откуда выползли все поганые игуаны тува-у, разносчицы черного колдовства – ведь говорят, старая ведьма сношается с ними под полной луной, чтобы, как и первые люди, пришедшие из-под земли вместе со змеями, лягушками и крабами, не стареть. Лишь сбрасывать шкуру по весне.
Брат трепал волосы Сестры, черные, как обугленное дерево, и улыбался. Потом, когда Сестра перестала реветь, когда подняла заплаканные глаза – две сверкающие звезды, – успокоил ее. Шептал: не бойся, видишь, я здесь, все хорошо. Духи не забрали меня. Духи сказали – все будет. Так передала ведьма, так насвистел ей ветер голосами предков. На другое утро, когда солнце поднималось над океаном, подозрительно ласковым в тот день – ни одного ската у берега, ни одной ужасающей волны, – Брат привел в дом чужую женщину. Мужчины говорили: она умна. Мужчины говорили: она хозяйственна. Мужчины говорили: она красива.
Сестра этого не знала. Не верила чужим словам, ненадежным, как хлипкое каноэ. Но эта женщина – чужая в их племени, – всегда улыбалась. Так, будто видела искры радости в каждой вещи: в высоких пальмах, пестрых птицах, унылых камнях и изощренных ракушках. Брат, Сестра, мать, отец, тети и дядья ели костлявую рыбу и мягких крабов, сваренных в кокосовом молоке с сочными фруктами, пили хмельные напитки из чаш – половинок кокосов. Каждая, как говорили, «слепая» – без трех дырочек. Чтобы не узреть лишнего. Неположенного человеку. Сестра разговорилась, рассмеялась – так обворожительна была улыбка чужой женщины, – и случайно перепутала напитки: ее и свой. Странный привкус на губах – соленый, словно пила чужую кровь; словно прорезались клыки, как у летучей мыши в священной пещере, куда, еле волоча ноги, входили только старики и дети, слишком беспечные, чтобы соблюдать правила, надиктованные строгими взрослыми. Чужая женщина только улыбнулась в ответ.
Брат, когда узнал, побелел.
Ему уже не пришлось рассказывать Сестре, как, вернувшись в унисон с рассветом, спрятал под тростниковым ложем заговоренные для любовного зелья цветы, как подмешал их по наказу ведьмы в напиток, чтобы чужая женщина точно полюбила его. Чтобы желала его, мучаясь и истлевая, как истлевает пораженное болезнью дерево. Ему не пришлось рассказывать это Сестре.
