– У вас есть виски?
Задал этот вопрос так сухо, что в маленьком приморском магазинчике на мгновение повеяло золотой осенью – шуршащей яшмой кленовых листьев под ногами и холодным ветром над речкой. Продавщица посмотрела не строго, а как-то обреченно, будто отправляла его в последний путь – не вернуться с щитом, только на щите. Бутылку продала даже без паспорта – видимо, подумал он, выглядел настолько плохо. Постарел, ссутулился, и даже живительный морской воздух не помогал. Только делал хуже. С ним приходила память.
Пока шел в тенях благоуханных кипарисов, думал: как за последние часы вдруг расцвел мир. Сначала обрел очертания невесомой акварели, потом – густого масла, почти Айвазовский, но с неуловимой игрой света и тени. А ведь всю жизнь видел этот же мир сплетением линий и фигур, цифр и уравнений, а красота – глупая придумка воображения, несуществующая, непрактичная, ненужная, только путающая карты. Мир, говорил он всю жизнь, четкая формула – еще со времен Рема и Ромула. Ни галлам, ни вулканам, ни потопам, ни провидению – ничему не под силу разрушить установленный порядок математической гармонии. Она – разрушила. Повстречал ее случайно, сидели на соседних местах в кинотеатре, фильм оказался отвратительным – потом, слово за слово, шутка за шутку, разговорились. Неделя, месяц, она привела его к себе – жила в квартире-студии, оказалась художницей, рисовала такое, что он отказывался понимать. И, что хуже, превращать в четкие формулы. Рисовала слишком красочное и яркое. Рисовала размытое и неопределенное. Рисовала несуществующее и необъятное. Вечно шутила: я не Сальвадор Дали, да и за миллион бы им не стала, ну что он, правда, дурак дураком, и ладно бы только это, так еще не любил бесформенный шпинат! Да как вообще можно, добавляла она, я вот – обожаю, это ведь то самое искусство – настоящее, неподдельное, поющее мелодию тысячи и одного смысла, выбирай любой, только дотянись и пойми. И как он мог полюбить ее? Сам не знал. Колдовство, глупый морок, но такой теплый и обволакивающий, что хотелось тонуть в его темных водах. Никогда не думал, что любовь – она именно такая. Всегда казалась чем-то наподобие горькой микстуры от кашля: зверобой, прополис, кора дуба и удушающая мята. Предпочитал стакан колы любому травяному чаю – а она смеялась над ним, обожая заваривать ромашку. И как еще лечить нервы, улыбалась она, в этом шатком мире, каждую секунду раскалывающемся на сотни цветных осколков, словно витражи старых базилик – а собирать обратно некому, нет волшебного архитектора, мастера форм и повелителя холодного гипса, приходится самим. Всем и каждому. Она влюбила его в себя, а потом – в море.
С детства терпеть не мог соленую воду – не находил объяснения почему, просто… чувствовал не в своей тарелке – так сильно, что стоило чуть теплой воде коснуться его голых щиколоток, тут же девятым валом наваливались все страхи: мыслимые и немыслимые. Море казалось ему водоразделом жизни и смерти, особенно в ту ясную погоду, когда небо – девственно чисто, даже горизонта не видно. Будто мир – одно лазурное полотно.
Они на пару любили тот городок, где он шел сейчас, босиком по гальке, с бутылкой виски в руке; любили так отчаянно, как во время бледной чумы. Тихо, немноголюдно, а море здесь – совершенно особенное: ласкающее и спокойное в погожие дни, разъяренное и свирепое – в непогоду. Они гуляли, смеялись, встречали закаты. Они, такие разные, но почему-то влюбившиеся друг в друга. Он – белый чертежный лист, она – мольберт, забрызганный краской.
И уже поверил было, что противоположности притягиваются – все шло так ладно и спокойно, как по нотам. Они ругались – но тут же мирились. Ссорились – но тут же бежали просить прощение. Как по нотам, конечно, уже теперь усмехался он, пока не прозвучал последний аккорд этой апокалиптической фуги.
Пока она не умерла. Глупо, думал он, как же глупо – утонула в своем любимом море. Будто отдав себя в жертву – только вот ради чего? В тот день он, не отвечавший ни на звонки, ни на сообщения, понял простую истину: весь мир – в противоположностях. И притягиваются они лишь только для того, чтобы расколоться вновь. Чтобы черное отделилось от белого, хорошее – от плохого, небо – от моря. Горизонт, понял тогда – шрам неразделенной любви. И вот шагал уже по мягкому песчаному берегу, все ноги изрезаны после прогулки по камням. Призрачно-теплые волны ласкали щиколотки, но не было старых страхов; одновременно и мерзко и приятно – все смешалось, и далекие белые кораблики разом напоминали пятна гуаши с ее картин и выверенные мелом по доске его линии. Откупорил бутылку виски. Вылил немного в море – этому тоже его научила она. Говорила, что прочитала в каком-то романе, мол, море же тоже любит выпить! Это благодарность, добавляла она, за то, что всегда выносит их на берег жизни. За то, что спокойно, за то, что буйно – все в нужное время.
