Сев у берега, сам сделал глоток – резко, даже не заметил, как обожгло горло. Смотрел на ловких чаек, на пушистые насаждения кипарисов, отсюда казавшиеся чистыми изумрудами, и, конечно, на волны. Те шипели, смыкаясь и размыкаясь, взрывались пенистыми барашками у берега – тут же таяли обреченными призраками.
Сидел у самого моря, рядом с ямой прямо в песке, обложенной камнями. Не помнил, сколько это длилось – опомнился тогда, когда красный солнечный шар фениксом раскинул крылья по всему небосводу. Вокруг плыло, шаталось – таяло льдом в сердце пустыни.
Он встал. Снял обувь, оставил на берегу и вошел в море – шагал, даже когда уже не чувствовал дна, когда волны зашептали: хватит, остановись; шагал, пока не увидел призрачный корабль с насыщенно-алыми парусами, вдалеке, на шраме горизонта. Корабль, уносящий его Ассоль в призрачные земли; те, о которых голосом барда пел Марко Поло; те, куда вел заблудшие души призрачный Вергилий. И волны с грохотом сомкнулись над ним, а глаза неспешно остывающего тела смотрели в самое небо, видя планеты, звезды, движения сфер и все, что сокрыто за ними.
Что? Здесь? Ты? Но зачем?
Слышал и не верил, задыхаясь, видя лишь одни мерцающие ядерно-зеленым огни Святого Эльма, невесть откуда взявшиеся в этой буре. Думалось: наваждение, предсмертная галлюцинация – это не может быть она. Нет, даже не думай, иди обратно, отрасти себе крылья, мой ангел, не смей, смерть не стоит тебя, я не стою тебя!
Почему она говорит такие страшные слова? Как она не может стоить его? Глупости, глупости! И почему так режет глаза это зеленое сияние – может, это ее нимб, ведь кому, если не ей, стать святой, гулять среди молочных рек, сладкоголосых гурий и благословенных мертвецов? Если ты умрешь, то я умру дважды, утону в пучине без звезд, там, где все они погасли, где праведный гнев одного из сотен богов настиг нас, всех нас. Даже не смей, нет, просто помни – каждый раз, когда ты сидишь у самого моря, когда теплые волны ласкают твои щиколотки, когда солнце встает и заходит, окрашивая горизонт яркой акварелью; помни – это я рисую новый день для тебя. Только бы жил, только бы знал, что завтра будет хорошо, завтра – лучше, чем вчера, кому знать лучше, как не мне, как не наваждению? Когда она засмеялась, в ушах зазвенело, и он увидел – сквозь толщу воды увидел разгоревшееся солнце, обещанные ему брызги акварели. Увидел – и сделал глубокий вдох…
…и не было разницы между разным и одинаковым, и он возвращался, жадно глотал режущий горло соленый воздух. Как в старые счастливые дни, весь наполненный обжигающей теплотой, дышал, дышал, дышал, стараясь удержать дымку ее образа. И, плача слезами солонее воды на его руках и в его легких, ловил ладонями лучи ее закатного солнца, наслаждаясь – у са́мого моря и са́мого неба.
Я шепчу: друг, даже не думай, держись, ты не просто должен, обязан! Пусть белые простыни койки покажутся тебе далекими северными снегами, которые ты всегда так любил; пусть жидкий антибиотик капельницы станет медом поэзии, пролитым богами: помнишь, как тебе нравилась эта история? Хотя почему нравилась – нравится! Ведь нравится? Просто кивни, если да. Не напрягайся, не говори, не трудись – береги силы. Я принес тебе мандарины, видишь, на серой прикроватной тумбочке – хотел как в кино, даже нашел старую авоську, еще бабушкину, советскую, лежала на антресолях, которые ты, каждый раз заходя в гости, предлагал снести. Смеялся: взрослый серьезный бизнесмен, носишь дорогие костюмы, работаешь в унылом дворце из стекла и бетона, а живешь в квартире, словно застывшей в хрустальном мире прошлого. Улыбался: ковры на стенах давно пора выкинуть куда подальше, а эти шубы – к чему они тебе? – скормить моли. Шутил: не задохнулся еще от запаха нафталина? Он же похуже нашатыря, мертвого поднимает из могилы. Говорил… И почему опять говорил? Говоришь, наверное, и сейчас. Просто про себя. Дурацкое прошедшее время. Кто его только придумал?
Шаман шепчет: нет, этого будет мало, слова – пустые, пусть и обжигающие, – ничего не стоят, цена им – горстка заледенелой тундровой земли, изрытой оленьими копытами. Настоящие слова должны горчить, как сырой ягель – только такие примут духи, впитают их, как земля впитывает талый снег по весне. Богов просить и того опаснее, сложнее. Их давно перестали занимать молитвы и песнопения, ветра гонят дымы жертвенных костров прочь от их сияющих обителей: боги просят жертв, кровавых жертв, но им давно уже наскучило оленье мясо и кислота северных ягод; они просят кровавых жертв, но кровь эта – твоя собственная. Не горячая алая, а холодная изумрудная, как всплески северного сияния в колючий мороз посреди ночи – кровь, которой истекаешь изнутри. Кровь души. Но зря ты просишь меня, просишь богов и духов – ведь это все из-за тебя. Из-за тебя одного.
