Оно висело над глазами, точно поля шляпы, а если поднять глаза, протыкало их ослепительным солнцем. Солнце казалось небольшим, но полыхало люто и бодро, будто раздраженное тем, что внизу осталось что-то крупнее и подвижнее песчинок. Солнце старалось это недоразумение извести. А капитан Баскаков старался не изводиться.
Вокруг во все cтороны до горизонта была гребенчатая пустыня, исчерканная короткими черными тенями, и только впереди — колонна Баскакова, с разномастным урчанием ползущая на юго-восток.
Баскаков с тоской оглядел окрестности, снял с пояса горячую фляжку и тут же, взглянув на часы, повесил ее обратно, потому что с предыдущего глотка еще не прошло получаса. Карта обещала колодец через двадцать километров, но с утра она соврала дважды, а еще пару раз соврать карте помогли японцы и их пособники, которые отравили колодцы, заминировали переходы да еще раскидали пикеты смертников, где замаскированные, а где и мобильные.
«Виллис» головной разведгруппы взобрался на вершину очередной дюны и замер. Сержант Загитов, сидевший рядом с водителем, вскочил на сиденье и подал знак стоять. Колонна, еще не забывшая утренние объезды минных заграждений, встала в одно движение — ну, в полтора.
— Шустрей, — буркнул Баскаков, и Харцевич утопил педаль, проворно объезжая колонну.
Жар отходил от капотов и брони плотными слоями. Почти сварившиеся бойцы поглядывали на командирский «виллис» с усталой надеждой. Колонна ползла по степи, переходящей в пустыню и обратно, вторые сутки.
«Виллис» командира выскочил на гребень и встал как вкопанный вровень с головным, хоть линию черти. Ас и пижон Харцевич все-таки.
Загитов, как всегда щеголеватый, отутюженный и пахнущий не потом, а трофейным одеколоном, оглядывал округу в бинокль. Он ничего не стал говорить, а Баскаков — спрашивать. Капитан тоже поднес бинокль к глазам и принялся изучать постылые дюны, вдруг перечеркнутые совершенно нелепой и неуместной здесь асфальтовой дорогой — узкой, однорядной, полузанесенной песчаными языками и даже барханами, но вполне настоящей, целехонькой и не слишком древней. Дорога уходила чуть западнее курса, который держала колонна, и исчезала в неровности горизонта.
— На карте, конечно, шиш, — отметил капитан.
— Даже сопок этих нет, — сказал Загитов. — Пустыня и сухая степь до Хайлара. Сопки через десять километров начинаются, и сильно восточнее.
— И колодцев никаких, — задумчиво напомнил Баскаков. — А пастухи, ты говоришь, туда ходить не велели.
— Подземные черти на мертвых лошадях, — подтвердил Загитов.
— На гниющих, — поправил снайпер Отуков, не открывая глаз.
Он, как всегда, дремал, распростершись на заднем диване «виллиса»
гигантской тряпичной куклой с чайника. Винтовка, замотанная в ветошь, смотрелась как его малость причудливо закинутая рука или нога.
Водитель Ларчиев, юный, носатый и ушастый, завертелся юлой. Баскаков, кажется, слышал дробь, издаваемую коленом водителя в ожидании команды.
Загитов, коли так, услышал ее определенно, но не стал одергивать бойца при командире, а начертил, не отрывая бинокля от глаз, свободной рукой быструю загогулину перед животом, и Ларчиев унялся и собрался.
— Ладно, — сказал Баскаков. — Разведайте, что там, только тихо и нежно.
Слышьте, фонтан «Дружба народов», приказ ясен?
— Обижаете, товарищ капитан, — ответил Загитов, проворно садясь, и Ларчиев прыгнул с вершины тем же рычащим манером, что минуту назад запрыгнул на вершину Харцевич.
— Воспитал Бастер-Китонов, — проворчал Баскаков. — Всех чертей распугают.
— А что я-то, товарищ капитан, — возмутился Харцевич, пытаясь не улыбаться. — Эти сопляки сами кого хошь научат, Ларчиев мотор перебирает быстрей, чем я карабин. Их там в ремеслухе туго учат, я так понимаю.
— Учат всех одинаково, а вот учатся все по-разному, — ответил Баскаков, переводя взгляд с часов на «виллис» разведчиков — тот уменьшился до точки, которую слизнула черта горизонта. — Но только у тебя, Харцевич… Так.
Слышишь?
Он вскинул бинокль.
— Никак нет, товарищ… — начал Харцевич и оборвал себя: — Да. Взрывы.
Черта горизонта на миг стала цветной и снова сгустилась. За горизонтом, стало быть, вскинулись взрывы или всполохи пламени.
— К бою! — крикнул Баскаков, повернувшись к колонне.
Уловив, что команда принята и пошла к хвосту, капитан шагнул назад, плюхнулся на заднее сиденье и едва успел дернуть пальцем в направлении сопок, как «виллис» бешеной кошкой скакнул к трассе. Выждав, пока колеса встанут на асфальт, Баскаков разжал мертвый хват, которым удерживал себя в машине, встряхнул кистями и принялся расчехлять зенитный пулемет, установленный сзади на турели. Утром пулемет спас отряд от пике явного смертника: капитан умудрился попасть в боезапас, самолет взорвался в воздухе и падал в барханы частыми, но далекими фрагментами.
Когда колонна выбралась на дорогу целиком, над сопками уже поднимался жирный черный дым.
За сопками дым торжественно затягивал все небо, а стрекот автоматов и пулеметов, а также почему-то надсадное конское ржание прорывались даже сквозь рев мотора и свист ветра в ушах.
