Смерть полностью

– Наконец-то ты понял то, что пришлось понять нам всем, – хрипит Голод. – Нельзя иметь и то и другое, нужно сделать выбор.

– Выбор у меня отняли, – выплевываю я.

– Нет.

Смотрю на него, и мое извечно спокойное сердце колотится быстрее, когда я понимаю, на что он намекает.

Рука трясется, когда я вновь перевожу взгляд на Лазарию. Лазарию, которая не должна была умереть никогда.

Лазария пожертвовала собой ради человечества. – Не знаю, кому принадлежит голос в моей голове, мне или… Неподвижное тело в моих объятиях не дает думать. – А что сделаешь ты? Решение за тобой.

– Нет, – выпаливаю я.

Я всегда лишь следовал указаниям Вселенной.

Мой взгляд скользит по Голоду, останавливается на застывших телах Мора и Войны. Три моих брата сделали все, чтобы остановить меня. Я принял их решение сражаться за человечество. Я даже понял, что2 ими двигало: они любили своих жен и детей, и потому начали ценить человечество – все, даже Голод с его зачерствевшим сердцем.

Я видел, как каждый из моих братьев прижимал к себе свою умирающую женщину. Я слышал, какие сделки они заключали. Я считал, что я выше этого.

И вот я здесь, прижимаю к себе женщину из плоти и крови, сражавшуюся со мной и подпитывавшую меня. Женщину, которая меня любила. Женщину, которую я безумно люблю.

– Забирай свою женщину и беги, Танатос, – говорит Голод.

– Не могу.

Голос мой срывается.

Я ни разу не нарушал правила за все долгие, долгие годы моего существования. Каждую душу я доставил в загробный мир.

Заберу и ее.

Я должен забрать ее.

Давясь рыданиями, осторожно кладу ее тело на землю.

– Дурак, – шепчет Голод.

Встаю и вижу душу Лазарии. Она такая же ослепительная, какой я ее себе представлял.

Притягиваю ее к себе и погружаюсь в мир духов, провожая мою кисмет в посмертие.

За гранью

Октябрь, год Всадников двадцать седьмой

Смерть – это… не то слово. Смерть означает конец, а это вовсе не конец. Скорее похоже на начало, на возрождение.

Преображение.

Я улыбаюсь – или по крайней мере чувствую, что улыбаюсь, хотя и не уверена в собственной плотности. Я правда не знаю, что я такое, знаю только, что существую и мыслю.

Озираюсь. Где бы я ни была, меня окружает тусклый свет. Делаю шаг назад, и мое тело – или сущность – натыкается на что-то твердое.

Поворачиваюсь, и первое, что я вижу, – сверкающие серебряные доспехи и огромные черные крылья. Потом взгляд останавливается на любимом лице, которое, клянусь, я знала всегда.

– Танатос, – выдыхаю я. Я думала, что покинула его, но, конечно же, нет, он ведь смерть. – Ты был прав. Это не так уж и плохо.

Но теперь я замечаю, какой мукой полнятся его глаза.

Не отвечая, Смерть опускает взгляд. Смотрю туда же, куда смотрит он, и приглушенный свет расползается клочьями, словно густой дым. Вижу внизу свое безжизненное тело, распростертое среди обломков.

Итак, сражение окончено, я проиграла. И человечество проиграло, но все не так уж и плохо. Желание молить и выпрашивать, давить и угрожать, торговаться и идти на компромиссы – все ушло. И время для этого ушло вместе с жизнью.

Смерть берет мою призрачную руку, и я сжимаю его ладонь. Вижу, как мое тело внизу становится все меньше и меньше, как будто мы улетаем от него.

– Куда это мы?

Скорбные глаза Танатоса обжигают.

– Founipa.

В небеса.

Свет вокруг становится ярче, словно солнце пробивается сквозь тучи.

Вдалеке появляются фигуры. Ну, по крайней мере мне кажется, что это фигуры. Честно говоря, они больше напоминают оттиски людей, чем реальные физические тела, и фигуры эти созданы вовсе не из костей и кожи, а из света.

Они обретают четкость, и я начинаю узнавать их. Впереди моя мама. Потом Ривер, и Николетта, и Робин, и Итан, и Оуэн, и Джунипер. Вижу моих племянников и племянниц, вижу даже Харрисона, покойного мужа мамы; я знала его только по портретам, но все же он здесь, приветствует меня.

Рядом еще два человека, которых я не помню, но тем не менее я знаю, кто это. Мои биологические родители.

Тихо всхлипываю. Все они здесь, ждут меня. И хотя это не имеет смысла, я чувствую их любовь ко мне.

Тебя любят. Ты дома.

Смотрю на Танатоса, в его страдающие глаза.

Смерть – паромщик, забирающий души и переправляющий их, но он не присоединяется к мертвым. Смерть не принадлежит ни земле, ни загробному миру.

Он принадлежит мне. В этом я абсолютно уверена.

Танатос отпускает мою руку, чтобы коснуться щеки.

– Я буду грезить о тебе каждый день, Лазария.

Вид у него такой, словно он горит в своем личном аду.

– Пойдем со мной, – прошу я.

– Не могу. – Голос у него хриплый.

Хуже того, я чувствую его отчаяние как свое собственное.

Он натянуто улыбается мне и кивает на людей, явившихся меня встретить.

– Иди к своим любимым, они ждут тебя.

Тут я должна бы почувствовать страх, но ощущаю только растерянность. Это… что, прощание? Нет, мы не должны расстаться вот так. Но мою сущность тянет к моей семье, и игнорировать это трудно.