Смерть полностью

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на Смерть. Он всего в каких-то пятидесяти футах от меня, но такое чувство, словно нас разделяет океан.

Заставляю себя подняться, хотя ноги трясутся. Молнии продолжают бить в Танатоса, но на моих глазах крылья всадника вновь подрагивают, и я, конечно, не уверена, но не думаю, что эти движения чисто рефлексивные и вызваны разрядами.

Потом Смерть подтягивает под себя руки, и это уж точно не рефлекс.

Я бреду по корчащимся трупам. Скелеты-охранники идут со мной.

Смерть подтягивает и ноги – а потом встает, хотя молнии неустанно вонзаются в него. Трудно что-то разглядеть за накрывшим его покровом-скелетом, но, несомненно, его темные глаза полыхают яростью, когда он смотрит на Голода.

Всадник вскидывает руку. Со стороны пальцы его наполовину кости, наполовину плоть.

Молнии вдруг прекращаются. Оглядываюсь на Голода и вижу, как он привалился к живым прутьям своей клетки. Глаза его закатились, щеки ввалились.

Мор стреляет. Стрела вонзается в крыло Смерти. Вторая протыкает всаднику горло.

Танатос заводит руку за голову и небрежно вытаскивает стрелу из шеи. Рана затягивается прямо на глазах.

– Смерть! – кричу я, переступая через очередное тело.

Но он по-прежнему сосредоточен на Море, который осыпает его стрелами. Поднимается ветер, отбрасывая деревяшки.

Быстрей, – тороплю я себя и ускоряю шаг, спотыкаясь об извивающиеся человеческие останки.

Теперь лишь двадцать футов отделяет меня от Смерти, двадцать футов бойни.

Мор сдавленно охает, спина его выгибается. Лук выскальзывает из его рук, он падает на колени, роняя колчан и несколько драгоценных стрел. Всадник, давным-давно забравший моих родителей, иссыхает прямо на моих глазах.

Паника захлестывает меня.

– Стой! – пытаюсь выкрикнуть, но лишь хрипло шепчу я, бросаясь к Смерти. – Стой! – повторяю уже громче.

Рев Войны заглушает мои слова. Поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как и он падает на колени. Едва различаю его за горами трупов и толпой окруживших его неупокоенных. Он тянется к кинжалу на перевязи; меча нигде не видно.

Война упорно расталкивает тела – и получает наконец возможность метнуть в Смерть тонкий, как игла, нож. Клинок со свистом рассекает воздух, но Танатос отбивает его своим странным ветром с той же легкостью, с какой избавлялся от стрел Мора. Тогда Война бросает еще один нож, и еще.

Когда он тянется за четвертым клинком, я вижу блеск металла, который неупокоенный вонзает в живот Войны. Всадник снова ревет, и я наконец осознаю, что случилось.

Зомби нашли меч Войны – и убивают его им.

Однако Танатос еще не покончил с этим братом. Военачальник продолжает тянуться к оружию, но щеки его вдруг вваливаются, а кожа провисает.

Все три брата усыхают, не устояв перед темной силой Смерти.

Я вновь поворачиваюсь к Танатосу и бросаюсь к нему, перепрыгивая через тела и взломанный асфальт. Шеренга скелетов-телохранителей держит строй вокруг меня.

– Остановись! – кричу я, срывая голос.

Смерть протягивает руку ко мне. Взгляд его расфокусирован, и мне на один страшный миг кажется, что он собирается проделать со мной то же, что и со своими братьями. Но земля трескается, и из проломов поднимаются переплетенные растения, создавая клетку, жутко похожую на ту, что выросла вокруг двух других всадников.

– Танатос! – Я пытаюсь вырваться из поднимающейся клетки, но один из скелетов толкает меня обратно, удерживая в заканчивающей формироваться плетенке. – Зачем ты это делаешь?

На миг глаза Смерти проясняются, они полны боли. Но потом его взгляд вновь устремляется на братьев, и взгляд этот холоден и неумолим.

Моя живая клетка продолжает расти, стены ее утолщаются – и вдруг скелеты, служившие мне много недель, рассыпаются с сухим треском. От них вновь не остается ничего, кроме костей. А мигом позже с тошнотворным хлюпаньем падают и другие неупокоенные.

Мир накрывает колючая тишина.

Неподалеку лежат умирающие всадники. Нет больше молний, нет больше стрел, нет больше ножей. Я вижу доброго Мора, яростного Войну, непостоянного Голода – они корчатся на земле, тела их стареют с каждым мгновением.

– Ты убиваешь их! – кричу я, и две слезы скатываются по моим щекам.

Когда я начала плакать?

– Они не могут по-настоящему умереть, Лазария, – голос Смерти лишен эмоций. – Никто из нас не может.

Кромсаю кинжалом решетку моей клетки, но стволы не поддаются и даже, кажется, утолщаются. Бросаю бесполезное занятие и начинаю взбираться по дереву. Цепляюсь, соскальзываю, добираюсь наконец до верха, но растения переплелись и там, создав нечто вроде купола, удручающе непроницаемого.

Я все равно пытаюсь пилить ветви. Сердце бешено колотится.

Быстрее, быстрее.

Времени почти не осталось.

Кинжал выскальзывает из мокрых от пота пальцев, и я совершаю ошибку, потянувшись за ним. Теряю равновесие, срываюсь – и падаю на землю, сильно ударившись спиной.