Смерть полностью

Помоги мне, Господи, но и правда, нет ничего, чего бы я не сделала.

Голод щурится. Через секунду он неохотно переводит взгляд на ребенка, который снова уснул.

И мотает головой.

– Все слишком далеко зашло.

Нет.

Меня переполняет ужас.

Нет.

Нет. Я отказываюсь этому верить!

Я не верю!

– Вы все можете губить целые города, в один миг уничтожать тысячи людей. – Мой голос крепнет. – Ваша мощь почти безгранична. Не говори мне, что внезапно так ослаб, что неспособен помочь одному крошечному ребенку.

Голод сжимает зубы.

– Не дразни меня, смертная, – цедит он. – Это не доведет тебя до добра.

– Прошу тебя, – я не сдаюсь. – Не может же Смерть, этот твой несносный братец, оказаться единственным всадником с умением исцелять.

Жнец смотрит на меня холодными глазами рептилии, и я совершенно не понимаю, что за ними кроется.

– Я сделаю все что захочешь, – опять сулю я.

Страха больше нет, только решимость.

– Все? – переспрашивает Война у меня за спиной.

Я поворачиваюсь к нему, а он как раз подходит ближе.

– Все что угодно.

Война смотрит на меня, за его высоким лбом явно зреют какие-то интриги.

– Соблазни Смерть.

Я не верю своим ушам, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Война, – в голосе Мора, который тоже входит в комнату, звучит предостережение.

Взгляд Войны не отрывается от меня.

– Она же сказала: все что угодно.

Мне вспоминается нескрываемое желание, которое я видела в глазах Танатоса.

«Идем со мной, Лазария. Позволь мне узнать, каково это – обнимать тебя, вместо того чтобы сражаться с тобой».

Я как меж двух огней, между паническим страхом и какой-то извращенной страстью, которую я питаю к всаднику уже очень-очень давно.

Времени на рассуждения нет.

– Согласна, – произношу я решительно, лишь немного смущенная. О возможных последствиях я подумаю позже.

Война чуть заметно приподнимает угол рта.

– Я на такое не соглашался, – протестует Голод.

– Сделай это, брат. – Война буквально гипнотизирует Жнеца.

Голод кривится.

– Это нелепо, – бормочет он.

Он пристально смотрит на меня, и я понимаю, до какой степени Жнецу неприятна я – или то, что я для него олицетворяю. Но как только он переключается на Бена, его лицо смягчается.

Без лишних вопросов Жнец протягивает руки и забирает у меня мальчика. Он баюкает Бена, и что-то невыносимо тоскливое и несчастное появляется в глазах всадника при взгляде на моего сына.

Жнец накрывает личико Бена ладонью. Сделав глубокий вдох, опускает веки.

В комнате никто не шевелится. Я чувствую присутствие Мора и Войны рядом, но с тем же успехом они могли бы быть сейчас на другом континенте. Пожираю глазами Жнеца и Бена.

Ничего не происходит.

Бегут секунды, сливаются в минуту. Потом эта минута перетекает в две, потом четыре… проходит все больше и больше времени, но ни один из нас не двигается, ни один не нарушает молчание. И все же воздух кажется густым от… Я бы назвала это магией, если бы это слово не отдавало какими-то дешевыми фокусами. А здесь жизнь и смерть, то, что рождается из праха и возвращается в землю, а мир вращается и движется. Такое ощущение, будто меня окружает сама… сущность всего.

Чем дольше я жду, тем меньше уверенности у меня остается. Неужели нельзя побыстрее? Смерть щелкает пальцами – и города падают. Почему же один акт творения – если вообще можно это так назвать – тянется так долго и так изматывает?

Но тут…

Дыхание Бена становится ровнее, цвет кожи – более здоровым. Он слегка шевелится во сне и уже не выглядит слабым или страдающим от боли.

Я видела жестокие расправы. Я видела немыслимые ужасы.

Но никогда в жизни я не видела ничего более чудесного, чем это.

Мне не хватает воздуха – от пережитого кошмара, безнадеги и всего остального, что давило на меня столько времени, а сейчас перестало.

Голод открывает глаза и, взглянув на Бена, мимолетно улыбается мне.

С моих губ срывается всхлип.

Жнец смотрит мне в глаза.

– Он исцелен.

Исцелен.

С мокрым от слез лицом я принимаю Бена из рук Голода. Мой малыш опять хнычет, и я замираю, а потом судорожно вздыхаю. До этого он был слишком слаб, ему не хватало сил на плач. Как только он устраивается на моих руках, хныканье прекращается.

Я зацеловываю и тискаю Бена, пока он громогласно не заявляет, что ему это надоело. Он жив. Жив и здоров, а ведь был помечен смертью. Я с трудом могу это постичь.

Война протягивает мне фляжку.

– Для твоего сына. – Он легко сжимает мое плечо. – Он явно хочет пить.

Благодарная, я беру ее и подношу к губам Бена. Он пьет воду с жадностью, захлебываясь и давясь, из-за чего снова хнычет, но тут же снова начинает пить.

Мор протягивает мне тонкий ломтик хлеба и горсть малины – очевидно, тоже для Бена.

Я не в состоянии разобраться в буре охвативших меня чувств. Эти всадники, пришедшие на землю, чтобы уничтожить человечество, спасли моего сына, а теперь еще и кормят его.