Смерть полностью

Я стараюсь не захохотать в голос, видя, как этот тип, который неоднократно в меня стрелял, боится кусочка хлеба.

– Это твой победный пир, – убеждаю я. – А на пирах положено есть.

Он хмурится.

– И, – искушаю я, – если ты это попробуешь… – я мешкаю, и его глаза нетерпеливо шарят по моему лицу, – я тебя поцелую.

Его лучистые глаза вспыхивают. В один миг он хватает меня за руку, в которой я держу хлеб, и подносит его к губам. Всадник смотрит на ломтик, хмурится.

– Все во мне противится этому, – вырывается у него.

– Видно, ты по-настоящему хочешь этого поцелуя, – бормочу я, слегка охрипнув. Я надеялась, что это прозвучит легко, но внутри будто свежая рана.

Смерть встречается со мной взглядом. Да, кажется, говорят его глаза.

Он подносит хлеб к губам, не отводя глаз от моих, и, продолжая глядеть на меня, откусывает немного.

И тут чары как будто развеиваются.

Лицо его перекашивается, и я замечаю, что Танатоса передергивает при попытке проглотить хлеб.

– Это ужасная гадость, – выпаливает он.

Я ничего не могу с собой поделать. Я начинаю хохотать. Я смеюсь до слез и не могу успокоиться.

– Ну, не такая уж, – выговариваю я сквозь смех.

Он снова пристально смотрит мне в лицо, он исследует его с новым интересом, как будто никогда раньше меня не видел.

– Сделай так еще раз, – неожиданно просит он.

– Что сделать? – теряюсь я.

– Посмейся.

Я хмыкаю в замешательстве.

– Это не получается по команде. Расскажи мне что-нибудь смешное, и я засмеюсь.

Всадник все шарит глазами по моим губам.

– Хм… – Вместо того чтобы рассказать шутку, он снова откусывает хлеб – и опять чуть не давится.

– Это… невозможно есть, – хрипит он. – Это… чудовищно.

Схватив бокал с вином, которое ему налил слуга-скелет, он хочет, видимо, смыть вкус, но в бокале вино, а не вода, а у него свой ярко выраженный вкус.

Танатос чуть не выплевывает жидкость, но удерживается, прижав ко рту кулак. Лицо его за этим кулаком совершенно несчастное.

Видно, что ему стоит большого труда проглотить жидкость.

– Кошмар, женщина, – сипит он, кривясь. – А это что такое?

Но меня снова разбирает смех, я только трясу головой и ничего не могу выговорить.

Смерть тщательно вытирает рот, продолжая увлеченно разглядывать меня.

– И ты еще пытаешься убедить меня, что жизнь – это радость, – ворчит он.

Сморщившись в последний раз, он опускает руку, хитро глядя на меня, и я уверена: он откусил хлеб во второй раз только чтобы вызвать мой смех. Эта мысль действует на меня отрезвляюще, даже кровь неожиданно приливает к щекам.

Взяв бокал всадника, я пригубливаю. Хорошее вино, поверьте! А ему не нравится.

Танатос глядит недоверчиво.

– Это действительно вино? – скептически уточняет он.

Я ставлю бокал.

– Ага, действительно.

Смерть – воплощение утраченных иллюзий.

– Веками столько слышал о вине. Не представлял, что у него такой… разочаровывающий вкус.

– И хлеб тебе тоже не понравился.

– Не совсем так. – Он забирает у меня свой бокал и отставляет в сторону.

Не поняв, что значит этот жест, я удивленно округляю глаза.

Вместо ответа Танатос кладет руку мне на затылок. Он притягивает меня к себе, и только за миг до того, как наши губы соприкасаются, я вспоминаю.

Поцелуй.

А потом он накрывает мой рот своими губами…

Потрясающе.

Одно дело держать его за руку, но совсем другое – оказаться в объятиях Смерти и целоваться с ним. Я успела забыть, какое это невероятное ощущение.

Немного приоткрываю губы, совсем чуточку, но он неуловимо следует за мной и в следующий миг делает то же самое. Мой язык прижимается к его, Смерть запускает пальцы в мои волосы и держит меня так, будто вообще не собирается никогда отпускать. Его язык движется, касается моего, и его поцелуй становится настойчивым, брутальным – что ж, при его репутации такого следовало ожидать.

Меня засасывает, как в воронку.

Я самозабвенно и полностью отдаюсь нашему поцелую. На языке Смерти я чувствую вино, и уверена, он чувствует вино на моем, но не давится. Факты говорят за себя: судя по всему, в конце концов он все-таки распробовал напиток.

Рука Танатоса оказывается на моем бедре, и сам он прижимается ко мне.

Я чувствую его эрекцию, и у меня вырывается негромкий стон.

Стоп, а он вообще-то знает, что такое эрекция? Спорю, что нет; по крайней мере, не представляет, что это такое на практике. Я готова все деньги поставить на кон, что это еще одна штука типа хлеба и вина, про которую он слышал, но не знает по-настоящему. Мне кажется, что он вообще смутно представляет, что сейчас делает и как надо действовать дальше.

Мысль заставляет меня улыбнуться.

– А это мне нравится, – гудит Танатос. Он внезапно охрип.

Я приостанавливаюсь, чтобы уточнить:

– Что?

– Как ты улыбалась, когда твои губы были на моих, и еще звук, который у тебя вырвался минуту назад.

Стон, боже милостивый.

Этого следовало ожидать. Вроде бы все делаю правильно, и вдруг…

Задыхаясь, с бьющимся сердцем я отстраняюсь от всадника.