Смерть полностью

Теперь уже я тащу его за руку. Петляю по извилистым дорожкам мимо клумб, внимательно рассматривая каждую, а заметив на заднем плане фруктовые деревья, устремляюсь к ним.

Останавливаюсь у яблони с тяжелыми от плодов ветками. У ствола брошено металлическое ведро, как будто кто-то намеревается заняться сбором урожая.

– Ты хотела увидеть это? – Всадник, стоя за моей спиной, изучает дерево, будто пытается выведать у него какие-то неразрешимые тайны.

– Я проголодалась, – объясняю я.

– Мои слуги приготовили…

– Я знаю, что твои слуги подали завтрак. – Я внутренне вздрагиваю при этой мысли. – Но мне захотелось чего-нибудь – нетронутого смертью – более аппетитного.

Танатос подозрительно щурит глаза.

– Я провел несколько месяцев, подбирая самых искусных поваров. Уверяю тебя, кисмет, они готовы исполнить любое твое желание.

– Понимаю, – мягко говорю я. Но все равно меня передергивает при мысли, что их кости касались еды, которую я ем.

Пошарив глазами по ветвям, я выбираю спелое яблоко и срываю.

– А знаешь, – сообщаю я ему, – ведь наши отношения начались с яблока.

Маленький безобидный плод. Именно он послужил искушением для Адама и Евы, а теперь мы здесь, завершаем круг. От первого грехопадения человечества до последнего.

Если, конечно, верить Библии.

Что-то во мне протестует и требует, чтобы я отшвырнула плод как можно дальше, а весь сад спалила дотла. Вместо этого я вытираю яблоко о рубашку и откусываю.

В конце-то концов, это просто яблоко.

Потом протягиваю его Смерти.

– Хочешь попробовать?

Он морщится.

– Нет, разве только за новый поцелуй.

Опустив руку с яблоком, я наклоняю голову.

– Ты правда этого хочешь?

В его глазах горит ответ.

– Я хотел бы и большего, кисмет, но ограничусь тем, что ты предлагаешь.

Я не отрываю от него пристального взгляда.

– Мне кажется, ты сам не знаешь, чего просишь, Танатос.

– Возможно, – какое притягательное у него лицо, – но я знаю многое о том, чем занимаются люди, когда хотят быть вместе.

Он не подходит ближе ко мне ни на дюйм, но у меня чувство, что между нами не осталось пространства, как не осталось и воздуха, ни глоточка. А от того, что он все еще без рубашки, а татуировки придают ему неземной вид, мне ничуть не легче.

– Так чего же ты хочешь? – с бешено бьющимся сердцем тихо спрашиваю я.

Не верится, что мы с ним говорим на такие темы и что этот парень, уверенный, что хлеб – гадость, так открыт к интимной близости.

– Я уже сказал, кисмет: я хотел бы большего. Твоя плоть обещает многое, но для меня это лишь начало.

Мы проводим на улице много времени. Я набираю яблок больше, чем нужно. Все равно, кроме меня, тут буквально некому им порадоваться, и от этого я чувствую себя виноватой.

Смерть приволок каменную скамью и поставил ее вплотную к соседнему дереву. Теперь он сидит на ней, упираясь спиной в ствол и вытянув одну ногу перед собой, а вторую согнув в колене. В такой непринужденной позе я еще ни разу его не видела. Так он не похож на себя обычного. Все утро мы болтаем о разных вещах, не касаясь ни судеб человечества, ни сексуального напряжения между нами.

Принимаясь за вторую яблоню, я начинаю сначала мурлыкать, а потом и напевать «Ярмарку в Скарборо». Мелодия пробуждает до боли дорогие воспоминания о прошлом. Эту песню любила петь моя мама, когда мыла посуду или развешивала выстиранное белье, а мы с кем-нибудь из братьев и сестер тут же подхватывали и вторили ей.

Не знаю, долго ли это продолжается, но вдруг слышу шаркающие шаги.

Я бросаю взгляд через плечо и чуть не теряю равновесие, увидев стоящего передо мной всадника, который уставился на мой рот.

– Так это, значит, и есть музыка, – восклицает он восторженно, будто только теперь нашел имя этим звукам.

Я решаю, что Танатос иронизирует. Он существует вечно и кажется кладезем премудрости по сравнению с людьми. Но не надо забывать, что человеком всадник стал совсем недавно.

Покосившись на него с сомнением, я все же киваю.

– Продолжай, – шепчет он, не сводя с меня восхищенного взгляда.

Кровь бросается мне в лицо.

Сейчас, когда он слушает, мне совсем не хочется петь.

– Пожалуйста, – просит Смерть. Он все еще рассматривает мои губы.

Я уже хочу выговорить ему, что у людей не принято о таком просить, но он, кажется, и сам все понимает. И еще, кажется, его в самом деле… тронула музыка. Поэтому я откашливаюсь и, после недолгого колебания, снова запеваю, отвернувшись к яблоне; так я могу и продолжать собирать урожай, и делать вид, что нет у меня никаких восторженных слушателей.

Но надолго в одиночестве меня не оставляют.

Танатос обходит яблоню, переводя взгляд с моих глаз на губы, волосы. Ей-богу, он таращится на меня как на восьмое чудо света, а нескрываемое томление на его лице меня обезоруживает.

Моя песня обрывается, и надолго воцаряется тишина.

Смерть качает головой, он все еще будто одурманен.

– Это было… opodanao.