Смерть полностью

– Что… это за ощущения, которые ты принесла? – спрашивает он, подавшись чуть назад и не отпуская моих бедер.

Я кривлю рот в усмешке.

– Думай, Танатос, ты должен догадаться.

Всадник закрывает глаза, откидывает голову. Я замечаю, как двигается его кадык.

– Боже милосердный, – он открывает глаза. – Но это же не секс?

– Нет, – соглашаюсь я. – Не секс. – Я тянусь к нему, мои губы в дюйме от его. – Ты же знаешь, чем люди занимаются вместе. Ты все еще хочешь этого со мной?

Этот миг – единственный миг, когда я чувствую себя неуверенно. Сейчас он может меня отвергнуть. Я дала ему власть…

– Всегда, – прерывает он мои размышления, и его лицо оживляется. – Я всегда буду желать этого с тобой.

Снова улыбаюсь ему, но на этот раз улыбка абсолютно искренняя. Трудно не ответить искренностью, когда всадник реагирует с такой невероятной непосредственностью.

При виде моей улыбки у него загораются глаза, и он снова бросается целоваться.

– Твои улыбки для меня – ловушка, кисмет.

На поцелуй я отвечаю, продолжая даже сейчас блаженно улыбаться, как дурочка. Танатосу нравится, но нет, нет, нет, я не намерена останавливаться на этом.

Прервав поцелуй, я начинаю сползать с коленей всадника. Он ловит меня, подхватывает, и из моего горла против воли вырывается тихий смешок.

– Поверь мне, Танатос, ради этого ты и сам захочешь, чтобы я спрыгнула с твоих коленей.

– Сомневаюсь, – почти гневно восклицает всадник.

Мои руки тянутся к его штанам.

– Это нужно снять.

Впервые Смерть настораживается, и его взгляд развеивает мое собственное напряжение, которое еще владело мной, – теперь ничто не мешает мне совершить задуманное.

– Не смущайся, – насмешливо хмыкаю я.

– Я не смущен, – почти оскорбленно возражает он. – Все, что у меня есть, – твое.

А он дает мне много симпатичных авансов. Даже не знаю, как реагировать – растрогаться или переполошиться.

Танатос встает, одновременно заинтригованный и напряженный, и спускает штаны, являя то, что было скрыто под ними.

На волю вырывается его член, уже твердый – и большой. Он реально, пугающе велик. И на нем те же светящиеся знаки, что и на остальном теле. Вот черт, его творец разрисовал ему пенис… и все остальное, судя по всему. Потому что эти мерцающие иероглифы покрывают его живот и сбегают ниже, на ноги.

Прежде чем Смерть успевает избавиться от своих поножей и сапог и полностью снять штаны, я кладу руку ему на плечо и усаживаю назад, на стул. Мне, типа, нравится идея, что спущенные штаны не дают ему сбежать.

– Кисмет, объясни мне, пожалуйста…

Я глажу ладонями внутреннюю часть его бедер, и его вопрос обрывается на полуслове, как безвременно оконченная жизнь.

Хм, моя решимость вдруг испаряется. Сердце скачет со скоростью миля в секунду. Я не соблазнительница, вот ни разу, а моя уверенность – всего лишь фасад, который вот-вот обрушится.

Я опускаюсь на колени.

Последний вздох – и я пересекаю границу, которую установила для себя год назад.

Вдох.

Выдох.

Я беру в руку его напряженный член.

И Танатос задыхается.

– Ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, – шепчу я, чувствуя, что краснею вся, до корней волос.

Внутри все дрожит, а соски стали даже тверже, чем когда Смерть трогал один из них. Я и возбуждена до предела, и мне страшно стыдно, но это, как ни странно, только усиливает возбуждение.

Я ловлю взгляд Смерти. У него раскраснелись щеки, он все еще настороже, но в то же время явно жаждет продолжения.

И он не просит меня остановиться.

Я двигаю рукой, сжимающей напряженный ствол.

Всадник беспомощно пытается отстраниться.

– Лазария, – задыхаясь, бормочет он. – Что ты…

– Расслабься, – ласково говорю я. – Сейчас будет самое интересное.

А после этого, наклонившись, я беру его в рот.

Танатос чуть не валится со стула. Он точно громом поражен.

Нет, так не пойдет.

Я ласково кладу руку ему на грудь и легко толкаю, снова усаживая его.

– Лазария, – выдыхает он с болью в голосе. Грудь его вздымается и опадает – быстро, судорожно. Он выглядит обезумевшим, совершенно сбитым с толку, как будто понятия не имел, что человеческое тело может чувствовать что-то подобное.

Он что, никогда не ублажал себя?

Я делаю паузу, рот мой соскальзывает с его члена.

– Ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, – напоминаю я ему.

– Никогда, – выдыхает он со всей убежденностью истинно верующего.

Я улыбаюсь уголком рта и снова припадаю к нему. Он стонет, сжимая кулаки на подлокотниках.

Член не помещается в рот целиком, поэтому я стискиваю его основание и двигаю рукой в такт скольжению губ вверх и вниз, вверх и вниз.

Принимаю его так глубоко, как только могу. В том, что я делаю, нет никакой утонченности. Честно говоря, я сейчас с трудом подавляю рвотный рефлекс и пытаюсь не обращать внимания на тупую боль в челюсти. Однако, несмотря на все эти неудобства, лоно мое пульсирует в ожидании всадника.