Смерть полностью

Футах в двухстах от нас почва… вспарывается, в ней открывается пропасть, похожая на пасть какого-то первобытного чудовища. Группа людей, которых я видела чуть раньше, дружно направляются к этой жуткой расселине. Дошедший первым шагает в провал, его тело скрывается из вида.

Я подавляю крик, а тем временем второй человек так же спокойно делает шаг с обрыва в эту яму. Обитатели усадьбы повторяют их действия, пока не пропадают все до последнего.

Земля снова содрогается, и пропасть с новым стоном закрывается, запечатывается, словно ее и не было.

Довольно долго я стою молча и просто смотрю туда.

– Надо было отвернуться, – подходит сзади Смерть.

Я издаю неопределенный звук – не могу подавить охвативший меня ужас.

– Они уже были мертвы, – напоминает он.

Как будто это хоть что-нибудь меняет.

Танатос становится рядом, изучает мое лицо. И то, что он там видит, высекает искру панического страха в его глазах.

Земля сотрясается в третий раз, и по периметру имения стремительно вырастают колючие кактусы, запирая внутри нас со Смертью.

– Зачем ты это сделал? – Мой голос звучит тихо, как шепот.

– Я вижу, ты испугана, и не хочу, чтобы ты убежала.

Кажется, мы с ним вернулись к самому началу. Как, как мне остановить его? Как в процессе не потерять себя, цельность своей личности? Я и раньше не придумала, и сейчас понятия не имею, как это сделать. Остальные всадники ошиблись: ничем нашу взаимную враждебность не преодолеть.

Я наклоняю голову к плечу.

– Меня ты тоже забрал бы? Если бы я была по-настоящему смертной?

Танатос открывает и закрывает крылья.

– Какая разница, ты же не смер…

– Забрал бы? – настаиваю я.

Он смолкает, и мы стоим, мрачно уставившись друг на друга.

– Лазария, у меня не было бы выбора, – говорит он наконец. – Одно случайное прикосновение к моей коже, и…

– Мне на это наплевать. – Я не желаю слушать его объяснений. – Ты убил бы меня намеренно, если бы мог, даже сейчас?

Страдальческий взгляд его непостижимых и прекрасных глаз сейчас особенно трагичен.

– Да, Лазария, если бы мог, то убил бы. Я должен.

Не знаю почему, но слышать это больно, как будто в грудь вонзили кинжал.

Я отворачиваюсь, смотрю на усадьбу, потом на звезды и моргаю, моргаю…

– Кисмет, это неважно…

Мгновенно я перевожу взгляд на него.

– Ты знаешь, что важно. – Подумать только, и это тот самый тип, который отказал в смертности родному брату на том основании, что у Жнеца какие-то неправильные мотивы.

Смерть кривится на мои слова. Ему, видимо, кажется, что эмоционально я готова уступить, потому что он шагает ко мне, сокращая расстояние между нами, и протягивает руку.

– Не прикасайся ко мне, – предостерегаю я.

Глаза Смерти блестят, крылья раскрываются чуть шире, и это кажется мне странной демонстрацией силы – правда, я ни фига не разбираюсь в птичьих повадках.

– Или что, Лазария? – Его голос пугающе спокоен. И он делает еще шаг, подходя все ближе. – А может, поставим твой вопрос по-другому? Как поступила бы ты, кисмет, если бы могла убить меня навсегда? – требовательно спрашивает он. – Только вообрази, что моя гибель позволила бы вернуть к жизни всех умерших, чтобы все стало как прежде, а ты смогла бы вернуть себе сына. Тогда ты бы сделала это? Уничтожила бы меня?

Господи помилуй, конечно, сделала бы не задумываясь.

Я скриплю зубами и молчу.

Танатос может прочитать ответ на моем лице.

– Перестань делать вид, что мы обыкновенные люди. Это не про нас. Таких, как мы, больше нет. Я не могу убить тебя, а ты не можешь убить меня. Мы оба пробовали это, не получилось. Так давай уже попробуем что-то другое.

С этими словами он подходит ко мне вплотную и страстно целует.

Холлетсвилл, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Я заявила, что не хочу, чтобы он ко мне прикасался, но я лгунья. Это единственная правда, в которой я уверена, при всей дикой путанице в наших отношениях.

Полностью отдаюсь поцелую, просовываю руки под локти всадника и поглаживаю основания его крыльев.

От этого прикосновения он стонет и крепче обнимает меня.

«Перестань делать вид, что мы обыкновенные люди. Это не про нас».

Думаю, мне необходимо было это услышать. Нужно было освободить разум от всех представлений о добре и зле, которые я пронесла через всю мою прежнюю жизнь.

Не прекращая поцелуя, он наклоняется и, подхватив одной рукой под колени, поднимает меня на руки. Он куда-то направляется; в дом, отстраненно думаю я.

Наш поцелуй заканчивается, когда Танатос подходит к входной двери. Он заносит ногу и… шарах! – вышибает ее, сорвав с петель.

От этого звука я вздрагиваю всем телом, волей-неволей оторвавшись от губ всадника, но Смерть властно разворачивает мою голову и снова припадает к моему рту.