Смерть полностью

– Лазария! – раздается откуда-то издалека громоподобный окрик Смерти. Я шатаюсь, задыхаясь. Смотрю на стрелу, торчащую из груди.

Забыла… какая это… боль.

В момент, когда мои ноги подкашиваются, всадник подхватывает меня. Его крылья, взмахнув, смыкаются вокруг нас, защищая меня от новых стрел. А они всё летят, летят и втыкаются в крылья с отвратительным чавкающим звуком.

Всадник не обращает на них никакого внимания.

– Зачем ты это сделала?

В его голосе столько горя.

Я обвисаю у него на руках, но усилием воли фокусирую взгляд на лице.

Все как-то не так.

Не так, как раньше.

Наверное, попали в сердце.

– Зачем? – вопрошает всадник, и в его прекрасных глазах настоящая паника. Мироздание подарило Смерти очень правильное лицо. Такое правильное, что, глядя в него, я хочу умереть и унести это героическое лицо с собой в могилу как последнее воспоминание.

Дотянувшись, касаюсь его щеки, слыша, как все больше стрел, одна за другой, впиваются в крылья Смерти. Танатос никак на них не реагирует, если не считать легкого подергивания века.

Но спустя несколько секунд я, кажется, слышу глухой стук от падения на землю тел всех жителей города, хотя не уверена, что мне это не привиделось, – сейчас все кажется таким далеким.

Здесь только Танатос, его крылья и небо над нами. Кажется, я соскальзываю в какую-то пропасть, которую вспоминаю и опознаю как смерть. И при этом сам Смерть хочет, чтобы я осталась жива.

Он хватается за стрелу, торчащую из моей груди, игнорируя те, что пронзают его крылья. Я знаю, что2 он хочет сделать, и уже заранее чувствую взрыв ослепительной боли, когда представляю, как он рвет стрелу на себя.

Накрываю его руку своей.

– Сделай это… после.

После того как я умру. Тогда будет не так больно. Это единственное, о чем я могу попросить.

Поняв, о чем я, всадник меняется в лице.

– Так что же, я должен смотреть, как ты умираешь, и ничего не делать? – Его голос звучит почти зло.

– Я думала… тебе нравится… такое извращение… – пытаюсь шутить, хотя и чувствую, как последние остатки жизни уходят… уходят…

Танатос играет желваками – ну что за жуткая ирония в том, что именно ему неприятно смотреть, как я умираю. Когда все так переменилось?

Он беспомощно глядит на меня. Хороша картинка: смерть, неспособная вернуть к жизни бессмертную девицу.

– Ну что же у нас с тобой ничего не складывается нормально? – бормочет он.

Я слабо улыбаюсь ему.

– Даже не знаю… но я хотела… по-другому.

Со стоном прихожу в себя в объятиях Смерти.

– Лазария, – облегченно выдыхает он.

Попытавшись шевельнуться, я снова издаю болезненный стон. Чувство такое, что по мне пронесся целый табун диких лошадей.

В уголках глаз Смерти появились морщинки, и я не могу понять, от радости это или от напряжения.

– Ты защищала меня, – тихо говорит он. Брови его недоуменно сдвинуты, но глаза все такие же дивные.

Я заслонила его от стрелы.

Тянусь к груди, туда, где ткань рубашки разорвана. Под ней нащупываю скользкую кожу – это кровь, она даже еще не свернулась, но… рана затянулась без следа.

На мне все заживает быстрее, чем на других людях, но для исцеления смертельной раны обычно требуется много-много часов. Прищурившись, я смотрю на солнце – висит на том же месте, где я видела его в последний раз, а Смерть все еще держит меня точно так же, как держал, когда я уплывала. Эту рану определенно залечил не мой организм.

Мой взгляд тянется к Смерти.

– Ты меня исцелил.

Всадник продолжает всматриваться в меня так напряженно, будто пытается различить самые глубины моей души. От этого мне делается не по себе.

– Конечно, я исцелил тебя, кисмет. – Сказано так, будто иначе и быть не могло. Как будто не было между нами долгих месяцев вражды и насилия.

Я пытаюсь приподняться. Крылья Смерти все так же плотно, как кокон, окутывают нас. Всадник вздрагивает и в первый момент крепче прижимает меня к себе, но тут же ослабляет хватку.

Мне удается сесть у него на коленях, и тут моя ладонь натыкается на что-то колючее. Опустив глаза, вижу окровавленный наконечник стрелы, который выглядывает между черных перьев Танатоса. Это одна из дюжины стрел, пропоровших его крылья.

У меня вырывается судорожный вздох.

– Ты все еще ранен.

– Пустяки, – отмахивается он.

– Это не пустяки. – Я впиваюсь в Смерть взглядом. Все свои силы он бросил на то, чтобы вылечить меня, а на свои собственные раны махнул рукой.

Я заставляю себя встать на ноги, чтобы получше рассмотреть их.

– Что ты делаешь? – Всадник тоже хочет встать.

Кладу руку ему на плечо, заставляя остаться на месте.

– Изучаю твои ранения. – И я быстро, стараясь не задеть, осматриваю входное отверстие одной стрелы, раздвигая пропитавшиеся кровью перья.

– Хочешь, я их вытащу?

Услышав вопрос, Танатос замирает, потом оглядывается на меня через плечо.

– Это честное предложение?

Я спокойно выдерживаю подозрительный взгляд. Всадник так привык к моим хитростям и к боли, которую я причиняю, что сейчас он сбит с толку.

– Честное, – киваю я.