Смерть полностью

– Ну, я не могу умереть, – говорю я, – и понимаю, что это делает меня особенной, но почему мне дали эту способность? Во мне ведь нет ничего необычного.

Я паршивый стрелок, заурядная, несмотря на все свои усилия, ученица, и хотя я была неплохой спортсменкой, я никогда не выделялась. Я вообще никогда и ничем не выделялась – кроме своего бессмертия.

Смерть протягивает руку, расплескивая воду, и гладит мою щеку.

– Если бы ты видела себя моими глазами, ты бы так не думала, кисмет. Ты женщина, которая доблестно старалась остановить меня, которая сражалась и умирала снова и снова, чтобы защитить свой народ. Я встречал несчетное множество душ, и скажу не понаслышке, что никто из них не доказал свою ценность подобным образом. Но даже если ты не считаешь себя исключительной, я считаю, и Вселенная, должно быть, тоже, иначе ты никогда бы не оказалась в моих объятиях.

Он наклоняется и стискивает мою задницу, как бы подчеркивая свои слова.

Я тоненько взвизгиваю, а Танатос, к моему удивлению, запрокидывает голову и смеется.

Упиваюсь его весельем, загипнотизированная одним его видом. Я так привыкла к мрачной торжественности Смерти, что сейчас кажется, будто он, хохоча, превращается в кого-то совершенно другого. И мне хочется узнать эту его сторону лучше – намного, намного лучше.

Когда Смерть перестает смеяться, веселье все равно не покидает его глаз.

– Каждому из нас, всадников, была дарована женщина. Ты – моя.

– Дарована? – повторяю я, морщась.

Я не согласна с такой формулировкой.

Он снова смеется, и этот звук…

Так звучит эйфория.

– Вид у тебя примерно такой же, как у меня, когда я узнал об этом. Ну, если тебе будет от этого легче, я тоже тебе дарован.

То есть буквальное воплощение смерти даровано мне в качестве мужа? Должно звучать устрашающе, но сейчас, когда я сижу на его коленях, когда его охрененно красивое лицо в считаных дюймах от моего, я разочарована вовсе не так сильно, как следовало бы.

Откашливаюсь, прочищая горло, и вру:

– Нет, мне нисколько не легче.

– М-м-м… – задумчиво тянет он, – а если так?

И прежде чем я успеваю ответить, приподнимает меня, но только на секунду. Потому что в следующий миг Смерть опускает меня, вгоняя свой кинжал в мои тугие ножны.

Я охаю. Танатос устал сдерживаться.

Пальцы впиваются в его плоть.

– Ты и вправду собираешься при помощи секса…

Всадник прерывает меня поцелуем, и да, он действительно собирается при помощи секса сделать так, чтобы мне было легче.

И, черт бы побрал ублюдка, это срабатывает.

Мы не покидаем спальню. Скелеты приносят нам еду и воду, ненужные Смерти. Все прочие наши потребности заключены в четырех окружающих нас стенах.

Время от времени невидимая рука облачает всадника во все его регалии, но доспехи никогда не остаются на нем надолго – он срывает их. Появляется даже факел, и ароматный дым наполняет комнату приторным запахом.

Идут дни, сливаясь друг с другом, но чем больше проходит времени, тем неистовее становится секс со Смертью и тем чаще он происходит. Кажется, он отчаянно пытается избавиться от потребности путешествовать, вытесняя ее потребностью во мне.

Не знаю, в какой из дней я выскальзываю из рук всадника и отправляюсь к шкафу. Чувствуя на себе его жаркий взгляд, роюсь в одежде, выбираю белую рубашку и джинсы, не вызывающие у меня отвращения.

Смерть ничего не говорит, пока я не заканчиваю одеваться и не тянусь за сапогами.

– Куда ты собралась? – лениво спрашивает он, зовя меня взглядом. И этого взгляда почти достаточно, чтобы убедить меня вновь присоединиться к нему в постели.

– Моей киске нужен перерыв, Танатос.

Сколько раз он входил в меня сегодня? Пять? Шесть? Больше? Я выжата оргазмами досуха, а еще ведь только утро. В данный момент мне нужно охладить влагалище.

– Тебе больно? – спрашивает Смерть. – Иди сюда, кисмет, я уйму боль.

Ну уж нет, я точно знаю, как он планирует это сделать.

Бросаю на него сердитый взгляд, одновременно нашаривая носки и натягивая их.

– Я знаю, тебе необходимо путешествовать. Никакое количество секса этого не изменит.

Он хмурится. Каковы бы ни были причины, Смерть пытался оттянуть исполнение своего долга. Сомневаюсь, что у него душа болит за человечество, но все равно я тронута.

Однако, как и во многих других аспектах, я не могу угнаться за сексуальными аппетитами всадника. Для меня это уже слишком.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – признается он.

Поворачиваюсь к нему.

– Это не заканчивается.

– Но закончится. Я проеду еще через несколько городов, ты будешь тому свидетелем, и при каждом нашем нежном соприкосновении станешь вспоминать, что все еще ненавидишь меня.

Я сглатываю. В его словах есть правда.

– Почему это вообще имеет значение? – спрашиваю я, хватая сапог.

– Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

Снова смотрю на него, не зная, что сказать. То он всемогущ, то вдруг становится таким уязвимым…

Это твой шанс. Тот, на который надеялись братья Смерти, когда заключали со мной сделку. Смерть не хочет, чтобы я его ненавидела; вот легкий способ…

– Ну так не убивай следующий город, – говорю я.

Его черные перья топорщатся.