Смерть полностью

Здесь мир не был объят огнем. Здесь мы были просто любовниками.

Руки Смерти крепко обвивают меня. Он цокает языком, и конь пускается галопом по длинной дорожке.

Несмотря на все наши сентиментальные слова, ни один из нас не оглядывается.

Мы проезжаем всего миль пять, когда меня вдруг осеняет, да так, что дыхание перехватывает.

Мы со Смертью занимались сексом.

Сексом.

А это влечет за собой определенные последствия; последствия, которые я до сих пор игнорировала, потому что была слишком увлечена самим всадником.

Такое чувство, будто кто-то пнул меня в грудь.

– Ты хочешь детей? – осторожно спрашиваю я.

До сего момента Смерть бездумно поглаживал мое бедро. При моих словах пальцы его замирают.

– Почему ты спросила, кисмет?

Что ж, это не «нет». Однако в голосе его звучит какая-то нотка… не могу понять, что она означает.

– Мы занимались сексом, – говорю я, пытаясь контролировать панику. Все будет в порядке, все будет хорошо. – От секса бывают дети.

Я едва слышу собственный голос – его заглушает грохот сердца. Не могу даже сказать, чего именно я боюсь.

– Нет, – мягко говорит он. – Только не со мной.

Нет?

Судорожно выдыхаю. Никаких детей, можно расслабиться.

Но тут я вспоминаю еще кое-что.

– Но у твоих братьев есть семьи.

– А, – Смерть понимает. – Ты думаешь, что если они смогли сделать женщину беременной, то и я на это способен?

Ну… вроде того.

– Это возможно?

Танатос долгую секунду молчит, потом отвечает:

– Технически да. Но я властвую над смертью, кисмет, что включает в себя и предотвращение зарождения жизни.

Оглядываюсь на всадника, открываю рот, но тут же снова захлопываю его. Отлично. Этот парень стреляет холостыми, понятно.

Глубоко вдыхаю.

– Значит, я не могу забеременеть.

Мне просто нужно подтверждение.

– Только если я позволю.

Позволит…. значит, он может выбирать, быть или не быть фертильным? Я хмурюсь, потому что просто не готова переварить столько информации.

– И ты не позволишь.

Нет, ну мне нужно быть абсолютно уверенной.

– Не позволю, – подтверждает он.

Выдыхаю и, расслабившись, вновь прижимаюсь к всаднику. Что ж, одним беспокойством меньше.

После долгой паузы Смерть спрашивает:

– А ты хочешь детей?

– У меня уже есть ребенок, – отвечаю.

– Но ты хотела бы еще? Хотела бы… детей от меня?

Несколько секунд мы слышим только цокот копыт.

– Лазария? – напоминает он о себе.

– Нет.

Чувствую, как Смерть за моей спиной каменеет.

– Нет? – повторяет он. – Почему нет?

И опять я улавливаю в его голосе что-то странное.

– Потому что ты с дьявольским упорством стремишься погубить мир, что делает тебя наихудшим кандидатом в отцы.

– С божественным упорством, – ледяным тоном поправляет он.

Он обиделся? Оскорбился? Почему? Он ведь буквально только что сказал мне, что меньше всего на свете хочет детей.

Прочищаю горло.

– Все равно это не имеет значения, потому что, как ты сказал, этого не случится.

Между нами повисает напряженное молчание. Несмотря на все его гордые заявления, у меня все же создается впечатление, что могущественный Танатос серьезно задет моим ответом.

Ну и мысль.

Дриппинг-Спрингс, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Мы движемся на север, возвращаясь по своим давнишним следам через Остин.

Ну, по крайней мере через то, что от него осталось.

Здания обрушились, и мы едем, огибая разбросанные по шоссе обломки. На городские улицы мы не сворачиваем, поэтому я мало что вижу; впрочем, не вижу я и людей, ни живых, ни мертвых.

Смрад, однако, витает в воздухе, и эта глубоко въевшаяся вонь заставляет предположить, что совсем недавно здесь лежали трупы, которые утащили стервятники… или убрал Смерть.

Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что именно второе. Знаю, он чувствует, что наш едва зародившийся роман хрупок, и, наверное, готов на все, чтобы не испортить дела, в том числе и спрятать тела.

Ох уж это рыцарство…

Мы проезжаем Остин и движемся дальше. Солнце только село, когда развалины сменяются неповрежденными строениями. Нетронутая земля! Но все равно дома разбросаны как-то бессистемно.

– Я совершил ошибку, – неожиданно признается Смерть.

Оглядываюсь на него через плечо.

– Какую?

– Я так увлекся путешествием по затронутой мною земле, что забыл найти место, где мы можем остановиться.

Затронутой. Та2к, значит, он называет всю эту разруху?

Я молчу.

– Мне не нравится твое молчание, – говорит он. – Какое-то оно… обвиняющее. О чем ты думаешь?

– Я думаю, что ты все еще очень мало понимаешь меня, – отвечаю. – Иначе ты бы знал, что мысль о ночлеге под звездами не слишком меня расстраивает.

Всадник за моей спиной напрягается, потом говорит:

– Но когда я впервые забрал тебя, ты ненавидела свежий воздух. Тебе было холодно…

– Мне было неуютно, – соглашаюсь я, – но вообще-то я по большей части пыталась пристыдить тебя, чтобы ты меня отпустил.

Смерть крепче прижимает меня к себе.

– Никогда, – клянется он.

Корчу гримасу, чувствуя, как по телу пробегает разряд. И ненавижу себя за то, что мне нравится его клятва.

Откашливаюсь.