«Моральное суждение происходит подобно эстетическому. Человек обычно сразу осознает, нравится ли ему увиденная живопись или нет. Однако если кто-то просит объяснить его мнение, он путается, всерьез не представляя ни истоки, ни собственные критерии оценки. Внутренний интерпретатор (всадник) искусен в изобретении поводов. ‹…› Люди ищут правдоподобные причины своей любви к картине и цепляются за первую осмысленную мотивацию (допустим, что-нибудь неопределенное относительно цвета, света или отражения художника в блестящем клоунском носу).
Моральные аргументы во многом такие же. Допустим, он и она возмущены каким-то вопросом, и у каждого по этому поводу имеется сложившееся мнение. В первую очередь спорщиками движут эмоции, и потому они на лету перебрасываются произвольными доводами. Если опровергнуть ее аргументы, изменит ли она свое мнение, согласится ли с ним? Конечно, нет, ведь ее точка зрения была основана вовсе не на этом аргументе: он появился уже после того, как сформировалось суждение о предмете.
Если внимательно прислушаться к моральным аргументам, порой можно понять нечто удивительное: на самом деле поводья держит слон, и именно он направляет седока, решая, что хорошо, а что плохо, что красиво, а что некрасиво. Чутье, интуиция и внезапные суждения случаются постоянно и автоматически, ‹…› но только погонщик способен связать слова в предложения и, сформулировав доводы, сообщить их другим. В нравственных рассуждениях наездник выходит за рамки просто советника, он становится адвокатом на суде общественного мнения и защищает перед людьми точку зрения слона».
В своей следующей книге «Праведный разум» (The Righteous Mind) Хайдт, развивая эту метафору, назвал краеугольный принцип психологии морали: интуиция стоит на первом месте, а стратегическое мышление на втором[264]:
