– Держу пари, вы говорите это всем своим пациентам.
Он откашливается.
– Садитесь, дорогая.
Интересно, могу ли я высказать сейчас свое мнение? Ненавижу, когда он называет меня «дорогая».
Я сажусь в кресло, ставлю сумочку на пол рядом с собой и сжимаю озябшие ладони, пытаясь унять в них дрожь.
– У вас сегодня прохладно, – говорю я.
– Да? Я не заметил. Может, включить обогреватель, если хотите?
– Все в порядке, доктор.
Перед ним лежит моя медицинская карта, и он с самым серьезным выражением лица принимается перебирать бумаги. Едва ли это хороший знак.
Я неловко ерзаю на вращающемся кресле.
Кажется, нам обоим неловко, но у него преимущество: он знает причину, почему я здесь.
Тишина длится, наверно, секунды три и ощущается весьма тяжелой и напряженной.
– У меня есть для вас новости, – начинает доктор.
Я застываю в кресле. Во рту так сухо, что язык прилипает к нёбу.
– Произошла ошибка, – продолжает он.
Я смотрю на него в сильном напряжении – будто превратилась в камень.
Однако я по-прежнему из плоти и крови, ибо сердце мое бьется со скоростью сто миль в час.
– В каком смысле ошибка? – спрашиваю я.
Доктор берет в руки ворох бумаг и, проводя пальцем по краю, выстраивает их в аккуратную стопку.
Почему он всегда так делает? Почему не может говорить быстрее?
Доктор откашливается и произносит:
– В хорошем смысле. Во всяком случае, для вас.
Доктор Маккензи сидит в своем кресле очень прямо, и я тоже выпрямляюсь. Он облизывает кончик пальца и быстро перелистывает несколько страниц из стопки.
– Кажется… – Он снова кашляет.
– Да, доктор?
– Что ж, похоже на то… к сожалению, хотя, конечно, на самом деле к счастью…
Да что с ним такое?!
– Вам дали чужие результаты анализа крови.
В этот момент я, что называется, «плыву».
Я еще слышу его монотонный голос где-то в отдалении, что-то мне говорящий, но меня словно нет в кабинете; его слова ускользают. Все кружится, и комната сливается в одно большое синее пятно.
И следующее, что я помню, – как доктор Маккензи наклоняется надо мной, хлопая по щеке.
Я ощущаю его кислое дыхание.
– Вы в порядке, Дженнифер?
Я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд.
– Ну вы же мне это и сказали, доктор, – замечаю я, потирая щеку.
Он улыбается с явным облегчением.
– Да, – подтверждает он. – Да, это так. – Потом берет меня за руку и похлопывает по ней. – Давайте я помогу вам снова сесть в кресло.
Доктор не слишком твердо поднимает меня (я обхватываю его рукой за плечо), затем неуклюже опускает в кресло и возвращается за свой стол, потирая поясницу.
Он наливает нам обоим воды и глотает из своего стакана.
Я жадно осушаю стакан за считаные секунды.
– Мне очень жаль, что мы подвергли вас такому испытанию, – произносит доктор. И продолжает говорить, не оставляя пауз для вопросов, которые могли бы у меня возникнуть: – Я так рад сообщить, что мы ошиблись. В кои-то веки. Так намного лучше, Дженнифер. Вам, очевидно, потребуется время, чтобы оправиться от этой отличной новости, и я уверен, что вы будете очень сердиты на меня, но я должен извиниться и просто сказать: мой персонал состоит из обычных людей. Если бы не медсестра, с которой вы говорили до того, как поехали в спа-салон, мы, возможно, не заметили бы ошибку. – Он словно намекает, что я все равно хорошо провожу время, так в чем же проблема? – До тех пор, пока ваше неожиданное выживание не привлекло бы наше внимание к этому вопросу. Или… ну ладно, не важно.
Я в шоке. Просто не знаю, как реагировать. Я буду жить? Но это означает, что кто-то еще умрет. Какой ужас! Но тогда – надо взять себя в руки – я-то выживу. И это хорошо. Верно? Но та бедная женщина. У нее окажется еще меньше времени, чем у меня, чтобы рассказать своей семье. Чтобы решить, как она хочет провести свои последние недели. А теперь я, захватившая ее драгоценные дни, снова имею все время в мире, и мне кажется, что я обманула всех.
Что-то я запуталась…
– Так что же со мной не так, доктор Маккензи?
– Ничего, – отвечает он весело.
Внезапно он становится весьма жизнерадостным.
Я сижу перед ним в смятении, а он бесстыдно веселится. Да как он смеет!
– Но я плохо себя чувствую, – сообщаю я. – Меня постоянно тошнит, я устала до смерти, и у меня идет кровь из носа. Я все время хандрю. Все, как в вашей брошюре.
Доктор мрачнеет.
– Какие лекарства из тех, что я прописал, вы принимали? – интересуется он обвинительным тоном.
И это окончательно выводит меня из себя.
– Почему вы постоянно говорите так, будто это я виновата? Если я не пришла к вам своевременно, это моя вина. Если я приняла пилюли, которые вы же прописали, это тоже моя вина. Но я не выпила ни одного из тех лекарств по вашему рецепту, доктор. И я бы сказала, что вам крупно повезло. Потому что, не будем забывать, это ваша вина…
Мне не особо нравится наблюдать за его смущением, но правда!
– И подумать только, что моя мать считала вас каким-то полубогом!
Его кадык дергается. Он понимает, что не может ничем мне возразить.
