— Дорогой мой друг, — сказал он, — мы непременно побеседуем с вами на эту чрезвычайно интересную тему. Но сейчас, в рабочее время, лучше уладим вопрос о той маленькой сумме, которая вам необходима. — Он нагнулся к нижнему ящику. — Чек вы мне пришлете как-нибудь, когда у вас будет свободное время. Сколько, вы сказали, вам надо?
— Я не собираюсь вас шантажировать, Нунан, ваши грязные деньги мне не нужны. Я только давно хотел поговорить о некоторых вещах именно с таким опытным мерзавцем, как вы. — Маркэнд встал.
Нунан снова выдвинул верхний ящик; не спуская глаз с Маркэнда, он положил руку на револьвер. Маркэнд повернулся к нему спиной и вышел из комнаты.
Придя к себе, он с удивлением обнаружил, что ему стало гораздо легче. Свежий ветер дул у него на душе, разгоняя сгустившийся мрак. — Я сказал этому бандиту только то, что действительно думал. Может быть, банки в стиле греческих храмов и пятидолларовые вычеты с проституток всегда идут рука об руку?.. — Он лег на постель, внезапно почувствовав усталость; такую усталость он часто испытывал в прежнее время по окончании каких-нибудь сложных финансовых расчетов. Он заснул. Когда проснулся, полдень уже миновал. Он подумал о своем умершем сыне, о жене, о Марте… все они были далеко, все они были вместе; он должен вернуться к ним, но путь так далек. Он с кротостью подумал о них; с кротостью — о смерти своего сына; с кротостью — о самом себе.
Он надел свою самую старую куртку и брюки, упаковал все вещи получше в чемодан, пошел и заложил все, с чемоданом вместе. Он вернулся, расплатился с миссис Грант и направился к тому дому, где жил, когда работал на товарной станции. Миссис Уобанни покосилась на его бумажный сверток и презрительно фыркнула. Его прежняя комната уже сдана, сказала она. Тогда он пошел в квартал городской бедноты, где вдоль широкой немощеной улицы разбросаны были убогие от рождения дома. Он выбрал один, несколько менее грязный на вид, чем другие, и позвонил. Чернокожая женщина, одного роста с ним, худая, как метла, оглядела его со всех сторон и повела в комнату, ценою один доллар в неделю. Отдавая ей деньги вперед, он заметил, что голова ее повязана красным платком, от которого лицо казалось болезненно-бледным, и что в бумажнике у него остался только один доллар.
В комнате пахло сыростью; он открыл окно, но оно выходило на север; серое небо не давало тепла. Он стал шагать взад и вперед. — Я должен написать Элен, я должен объяснить ей, почему не возвращаюсь. Я должен сам понять почему. — Рука его нащупала в кармане брюк скомканные письма, которые он засунул туда, когда пошел звонить Элен по телефону. Он вспомнил, что не дочитал письма Реннарда.
«…Бывают случаи, когда поверенный должен уступить место человеку. Когда заболел Тони (только до сих пор он тогда успел дочитать), я не раз говорил вашей жене, что ее долг дать вам знать о его положении. Она отказалась и взяла с меня обещание ничего вам об этом не писать. Но доктора до сих пор не могут определить болезни мальчика: возможно, что она достаточно серьезна. В связи с этим меня тревожит чрезмерное напряжение сил со стороны матери ввиду ее состояния, о котором, как она думает, неизвестно ни мне, ни вам. Допустимо ли, по-вашему, чтобы она одна переживала все это? Во всяком случае, я счел своей обязанностью поставить перед вами этот вопрос. Ответ зависит от вас.
Искренне ваш, Томас Реннард».
Он перечитал и остальные письма. Стэн? Стэн «опять дома?» — Где же он был? — и болен? — Тони — моя вина?.. — Маркэнд плотнее закутался в пальто. Он закрыл окно, и в комнате сразу стало темнее. В кармане у себя он нашел листок бумаги со штампом «Централия-отель» и карандаш. При свете быстро угасающего дня он написал:
