Он начал объяснять свою стратегию. Она сводилась, по существу, к мировой сделке с республиканскими _верными_, с хранителями денег. Она означала победу Лиги на бумаге, победу Лиги в воображении одураченных фермеров… ценою самого существа фермерской программы. Действительным автором плана был Кальвин Толе, маленький адвокат с головой Наполеона, сидевший молча возле Верта. Эти двое, вместе с Кадмэном, мечтавшим о владычестве над Айовой, и Барии, который хотел (наживаясь на этом) издавать чтиво для пяти миллионов фермеров, разрабатывали и совершенствовали план долгие месяцы перед съездом. Здесь на бумаге жили «контролируемые государством» элеваторы Лиги, бойни, страховые компании и банки, кооперативы Лиги и чиновники, регулирующие цены… все в тех же надежных руках, в которых они и сейчас находились.
— Фермеры, — продолжал Верт, — никогда не поймут, в чем разница. Мне грустно говорить это, потому что я десять лет отдал борьбе за них и, черт их возьми, по-прежнему люблю их. Они слишком тупы, чтобы понять. Но они будут гораздо счастливее, воображая, что сами выбирают себе хозяев. Они должны иметь хозяев, и хозяева должны получать прибыль. Но хозяева не могут быть тупыми — следовательно, фермеры ими быть не могут.
Заговорил Кадмэн, грузный хитрый человек, у которого глаза были спрятаны за очками, а слова стекали, как вода, с тонких губ.
— По этому плану мы… все вы… остаетесь вместе, чтобы защищать фермеров.
— Будем говорить прямо, — сказал Верт. — Либо мы все остаемся, потому что готовы сотрудничать с людьми, правящими нашей страной, либо… если уж уйдем, то все вместе.
— Видите, — сказал Кадмэн, — при таком положении каждый из нас в своем районе получает контроль над прибылями, над нашей долей в них, правильный учет, распределение и все такое. То есть, я хочу сказать, мы становимся вроде как бы… э… э…
— Контрагентами, — подсказал Толе.
— Да, — сказал Верт, — контрагентами фермеров. — Он выждал минуту. Без нас они ничего не добьются. Они не могут править нашей индустриальной страной и никогда не будут ею править. Если они будут действовать заодно с нами, с теми, кто сумеет использовать их численность и их строптивость в их же интересах, они еще чего-то добьются. Если нет — да поможет им бог!
Маркэнд был бледен и с трудом глотал слюну. Он поглядел на Двеллинга; тот уже пришел в себя и сиял.
Никто не пытался возражать.
— Предоставьте все дело нам, — сказал Верт.
И вожди фермерства четырнадцати штатов, представители миллионов фермеров, не задавая вопросов, с радостью голосовали за то, что Маркэнд считал программой предательства.
— Победа на предварительных выборах обеспечена, — злорадно усмехнулся Толе.
— Еще бы! — откликнулся Барни. — Таких лозунгов, как у нас, не имела еще ни одна партия во всех США с самой Гражданской войны.
Верт пошел к двери, и на пути взгляд его встретился с взглядом Маркэнда. Он остановился. Верт вынес этим людям смертный приговор и потом отложил его исполнение; ликуя, они толпились вокруг стола. Маркэнд и Верт были одни, лицом к лицу.
— Вы откуда? — послышался решительный голос, и Маркэнд отметил в нем скрытую горячность.
— Из Нью-Йорка.
— Из города?
— Да.
Верт кивнул, как бы самому себе.
— Как вы попали сюда?
— Я работал в Канзасской организации. Местное руководство пригласило меня на съезд.
Верт уловил возмущение во взгляде Маркэнда, и Маркэнд понял это. Его удивило, что Верт просветлел и улыбнулся.
— Вот и прекрасно, — сказал он, — очень рад, что вы с нами. Приходите на все заседания, когда угодно, сколько угодно.
Его окружила большая группа людей.
— Даллас? — послышался его четкий возбужденный голос. (Сенатора Далласа в комнате не было.) — Даллас — осел. Потому-то мы и посылаем его в Вашингтон. Он там будет в своей тарелке. — Никто не обращал внимания на Маркэнда. — Пусть Ян Януссен держится за свои цифры и за свою Нагорную проповедь. — Верт смеялся. — Все остальное сделаем мы. Но нам нужно пятьдесят таких, как Даллас… Вы должны найти их. Честных последователей Эндрью Джэксона или Эйба Линкольна. Мы всех их пошлем в сенат. (Взрыв смеха.) Разве вы не понимаете? Пока у нас там будут сидеть люди, которые умеют произносить нужные речи и рекламировать Лигу, банкиры не посмеют проглотить нас. Придется им поиграть с нами в мяч. А большего мы не вправе ожидать.
— Именно так, — раздался хриплый голос редактора Барни. — Если у массы нет ни ума, ни денег, мы должны защищать ее патриотическими речами.
Чей-то тихий недовольный голос попытался возразить. Борт оборвал его:
— Вам сказано, что делать… Не старайтесь понять!
И тридцать вождей воинствующего фермерства вереницей потянулись к двери.
Маркэнд стоял у входа в зал, где Барни делал доклад об изданиях Лиги; к нему присоединился Ян Януссен. Сельский банкир был крепкий пожилой человек с сонным, неподвижным взглядом и суровым ртом. Он был привержен к букве Библии.
