Своих трех канзасских спутников Маркэнд видел мало. Курт Свен упорно и неутомимо высиживал на всех пленарных заседаниях; одному небу известно было, что он выносил оттуда. Смейл неугомонно трудился, точно хорек, и его пачка нефтяных акций стала значительно тоньше. На Двеллинга жалко было смотреть. Он был ничто на съезде — и знал это. Если б только Эстер… но Эстер, по счастью, не было там! Ни в большом зале, ни в комнате совещаний не довелось ему прочесть свой доклад о Канзасе. Он был представлен Верту и Толе, по, пройдя мимо него в коридоре, занятые разговором, они не узнали его. Один Барии утешил его, похвалив «Звезду» и сказав: «Вот это главное, дружище: не громкие слова _здесь_, а работа _дома_». Все же неприятное значительно перевешивало приятное. Никто не останавливался поболтать с Филом Двеллингом в коридоре (как с Маркэндом); он не завтракал в ресторане ни с одним сенатором. Он был так напуган всем этим шумом, что с радостью обедал один или в обществе Свена; тогда ему становилось немного легче, но его зависть не унималась. Чувствуя его настроение, Маркэнд умолчал о приглашении Януссена.
— Я хочу еще поболтаться тут несколько дней, — сказал он.
— Но вы ведь вернетесь, правда? — В голосе Двеллинга были тревога, подозрение и вместе с тем облегчение.
— Ну конечно, вернусь. — Маркэнд сделал попытку улыбнуться. — И очень рад буду вернуться! Тут нам не место, Фил.
— Что вы хотите сказать?
— Мы поговорим об этом… когда снова увидимся.
Селение Картьер — частокол каркасных домов, поставленных почему-то среды обледенелых просторов дакотской долины. Банк Януссена, процветавший в этой маленькой фермерской империи, был сложен из серого камня, с красной железной крышей. Его личная резиденция являла собой затейливое строение с башенками и эркерами. Когда они приехали, жена его готовила завтрак, а дочь накрывала на стол. Хозяин и гость вдвоем посидели в столовой, комнате с панелями красного дерева; огромная опрокинутая чаша венецианского стекла бросала свет на серебро и полотняные салфетки. Потом они отправились в кабинет, и банкир изложил свой план. Он был довольно прост. Южная Дакота штат, населенный христианами; почему бы не стать губернатором по христианскому мандату? Януссен вытащил свои брошюры — целые страницы усыпаны цитатами вроде: «Блаженны нищие духом», «Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее», «Любите врагов своих, благословляйте проклинающих вас». Что до практических деталей, он в общем присоединялся к программе Лиги. Но главный упор делал на духе.
— Я хочу улучшить программу Лиги. Она чересчур практична. Ни один американец не голосует только ради своего кармана. Карман и душа должны идти рука об руку.
— Разумеется.
— Обратите внимание на мой лозунг — он будет помещен в конце каждой брошюры и каждой афиши.
Маркэнд прочел:
Обратитесь к св. Матфею, гл. 5.1.
Прочтите Нагорную проповедь Христа,
Верите ли вы в нее?
Это и есть моя платформа.
Если вы христианин,
Голосуйте за Яна Януссена.
— Ну, что вы скажете?
— Проповедь — вещь хорошая, — сказал Маркэнд и помедлил. — Думаете, вам удастся применить ее на деле в Южной Дакоте?
— Не вижу причин сомневаться. Вопрос вот в чем: будут ли за нее голосовать?
— Я бы сказал: да, если только вы сумеете их убедить, что действительно примените ее на деле. Но если вы уже…
— Об этом вы не беспокойтесь. Я спрашиваю вас об одном: правильно ли я изложил это? Как сказать еще лучше… еще убедительнее?
— Понимаю. — Маркэнд медленно кивнул. — Вы не спрашиваете моего совета о том, как вам осуществить заветы проповеди, если вы будете избраны. Вы только хотите, чтоб я помог вам использовать проповедь… для выборного лозунга?
— Вот именно.
— У вас уже есть определенный план на случай, если вас выберут?
Крупное тело задвигалось, и взгляд стал жестче.
— Конечно. Самое важное — это предварительные выборы…
— Понятно.
Януссен представил Маркэнду свою жену и дочь совершенно таким же тоном, каким говорил: «Вот ваша спальня, вот уборная». (Но он испытывал больше гордости, показывая ванную, сверкающую кафелем и фарфором.) Женщины не сели за стол вместе с мужчинами. Маркэнд стал замечать…
Дочь, подававшая завтрак, была высокая девушка лет семнадцати, с глазами, которые глядели на него словно из-за железной решетки… на него, друга ее тюремщика. Она была похожа на отца: походкой, пропорциями тела, разрезом глаз, соотношением носа и рта. Но и глаза, и горькая складка губ говорили о такой ненависти к отцу, что сходство становилось жутким. Казалось, будто часть Януссена в ненависти отделилась от его тела и стала противотелом, противодухом: плоть женщины против плоти мужчины, ее ненависть против его себялюбия. В матери, запуганной и бесформенной, видно, ничего не осталось от той, какой она была когда-то.
