Эстер Двеллинг хотела достигнуть власти через возвышение своего мужа; путь к власти лежал не через поиски глубокомысленных ответов на отвлеченные вопросы, а через победу на выборах. Этот пришелец с Востока некоторое время был нужен для осуществления ее планов, и она держалась за него; теперь он стал опасен, и она выживала его. Это было очень просто. И так же прост был ее метод. Смейлу, Свену, Паару, всем мужчинам, кроме мужа, которых она встречала, и их женам она говорила о своем разочаровании в Дэвиде Маркэнде. Она, доверчивая женщина, полюбила его и навязала своему мужу. Но Фил оказался умнее ее; он разоблачил пришельца с Востока. Дэвид Маркэнд — не кто иной, как социалист и анархист, по-видимому подосланный какой-нибудь _мафией_ нью-йоркских банкиров, чтобы пробраться в Лигу и посеять в ней смуту. «Но с таким бдительным человеком, как Фил, не так-то это просто». Фил нарочно взял Маркэнда с собой в Сен-Поль, чтобы показать его Верту. Эстер делала намеки на беседы ее мужа с вождем Лиги. Верт посоветовал не торопиться… не бесить его, выжить постепенно.
Своему мужу она пела другое. Она разжигала его ревность и зависть, возбуждала его недоверие к самому себе. Так, значит, Маркэнд произвел большое впечатление в Сен-Поле? Завтракал с сенатором Далласом? Ездил к казначею Януссену в гости? А рассказал ли он Барни, кто автор тех передовиц, которые Барни так расхвалил? «Ну, разумеется. Нельзя же не воздать должное такому человеку! Во всяком случае, такому обаятельному человеку, — человеку, чарующему и мужчин и женщин. Кристина говорила… Как нам повезло с ним! Может быть, он останется здесь? Может быть, сделается мельвилльским гражданином? Я уверена, что у Маркэнда есть деньги. Может быть, он отдаст их на дело Лиги? Может быть…»
Кристина видела все маневры Эстер, заботилась о своем ребенке, помогала по хозяйству и ничего не говорила.
Как-то вечером Фил Двеллинг остался в редакции с Маркэндом наедине. Обеими руками он рылся в куче бумаг на столе. Не поднимая глаз, он сказал:
— Боюсь, старина, расходы все увеличиваются, а цены не очень устойчивы, боюсь, нам придется сократить… вы ведь знаете, в бюджете это не предусмотрено… да, сократить жалованье, которое вы получаете. Я, конечно, надеюсь, что это не… Я надеюсь, что вы останетесь… Мы так рады…
— Я уеду, — сказал Маркэнд.
Если отношения Маркэнда с Мельвиллем становились все более прохладными, дружба его с Сиднеем Леймоном крепла. Юноша чувствовал, как отшатнулся от Маркэнда город, и это заставило его сблизиться с ним. Он дожидался Маркэнда в редакции и вместе с ним уходил домой. Он приводил его в свое святилище над отцовской лавкой и читал ему вслух свои стихи. Потом они шли гулять, навстречу ветру с материка, по большей части молча, чувствуя симпатию друг к другу. Был конец марта, и дни уже стали теплее, и порой обманчивая весенняя дымка повисала над обнаженной равниной.
— Я уезжаю, — сказал как-то Маркэнд.
— Совсем уезжаете?
— Да, совсем.
— Я еду с вами.
— Куда? — спросил Маркэнд.
— А куда вы едете?
— Не знаю. Первая моя остановка будет в Чикаго. — Говоря это, Маркэнд понял, что он сделает, возвратясь с этой последней прогулки по прериям. До которого часа открыт телеграф на вокзале?
— О, до шести или до семи.
«Времени еще много», — подумал Маркэнд.
— Чикаго, так Чикаго, — сказал Сидней Леймон. — В Чикаго есть недурные поэты.
— А что вы будете там делать?
— Мне надолго хватит дела — повторять каждый день: я уже не в проклятом Мельвилле.
— Вы что же, так ненавидите Мельвилль? Правда ненавидите?
— Город смердит. Прерии чудесны. От этого город смердит еще сильнее.
— Сид, а почему смердит город?
— Спросите папашу, он знает. Он один из настоящих хозяев города. — Они шли дальше, и Леймон продолжал: — По-моему, если все нормальные и здоровые люди в городе всю жизнь заняты только тем, чтобы покупать что-нибудь за три цента и спускать за шесть, естественно, что они смердят.
— Это что — закон?
— Спросите вашего лучшего друга, то есть недруга — эту лживую суку, Эстер Двеллинг. Она тоже из настоящих хозяев. По-моему, если здоровые и нормальные женщины всю жизнь заняты только тем, чтобы толкать своих мужей к власти, вместо того чтобы просто любить их, естественно, что и они смердят.
— Власть… — сказал Маркэнд и быстрее пошел навстречу ветру с материка, дувшему им в лицо. — Это закон власти: живи только ради власти, будь то власть славы или власть денег, — и ты неизбежно начнешь смердить.
— Вы правы. Это закон.
— Попробуй жить без власти — и ты умрешь, — сказал Маркэнд. — Это вторая статья закона.
— По-видимому, немаловажная для нас, смертных, как и первая.
— Сид… серьезно, я не понимаю этого.
— Это еще не причина, чтоб нестись галопом, Дэвид. Замедлите темп.
Маркэнд пошел медленнее.
— Вот вам все как на ладони. Человек ведь по природе своей славное, доброе существо… Не смейтесь! Посмотрите на любого ребенка, на любую девушку, готовую стать возлюбленной и матерью… Итак, человек добр. Но жизнь начинает нагромождать угрозы его существованию. И тогда он тянется к власти…
— Чтоб сохранить свою жизнь.
