Лоусон встал, пустил струю табачного сока в мраморный камин и снова сел.
— Ну вот, — продолжал Демарест, — на прошлой недели пришлось мне услышать о кой-каких делах Маркэнда здесь, в Клирдене. Не забудьте, что город весь должен быть перестроен заново и что всякий скандал вряд ли повысит цепы на земельные участки. Вот почему то, что я узнал, мне сильно не нравится.
Лицо Дейгана сморщилось, как морда бульдога, приготовившегося к нападению.
Сэм Хейт просунул палец под безукоризненной белизны крахмальный воротничок (несмотря на жару, он был в своем неизменном черном сюртуке); у него была сухая кожа, и он беспрестанно смачивал губы кончиком языка.
— Он только два письма получил, как приехал, — доложил Вилли Ларр.
— На днях, — продолжал Демарест, — приходил ко мне Гарольд Гор, сын старого Сэмюеля Гора. Парнишка с горя совсем спятил. Оказывается, уже больше месяца его мать ходит по ночам в дом к Маркэнду и спит там.
Эту весть собравшиеся приняли в полном молчании.
— Мальчишка… боюсь я, как бы он не натворил беды.
— А это, — сказал Дейган, — будет беда для всего Клирдена.
— У нашего города незапятнанная репутация, — возмутился Хейт, — мы не потерпим прелюбодеяния.
— Откровенного прелюбодеяния, — добавил Вилли Ларр, который жил с тридцатидвухлетней незамужней племянницей Хейта.
— Все это так, — вздохнул Лоусон. — Только что вы можете сделать? Дом принадлежит ему, а она, вы сами говорите, вдова. Если вы накроете их как-нибудь ночью, выйдет скандал.
— Нужно устроить так, чтоб обошлось без скандала, — сказал Демарест. Они делают вид, будто она туда ходит стряпать.
— Это облегчает дело, — оживился Дейган. — Мы найдем Маркэнду другую стряпуху.
— А что, если он своей доволен? — спросил Лоусон.
— Будь проклят я, если он и впредь будет доволен! — проворчал Дейган.
По пути в Клирден Томас Реннард недоумевает, отчего ему так не по себе. Обычно поездка по железной дороге доставляла ему удовольствие. Он все тот же, сын фанатика проповедника с бедной фермы в Огайо, откуда вместе с сестрой бежал в город. В душе его укоренилось внушенное отцом представление о мире, юдоли скорби и тяжелых испытаний, и потому приятно, сидя в плавно идущем поезде, в роскошном спальном вагоне, на мягком диване, глядеть из окна на покоренный им мир. Покой — символ власти; фермы и города, как ни быстро они проносятся мимо, принадлежат ему; он завоевал право на свою часть во всем этом. Но сейчас что-то неладно; защищенный от звуков пульмановский вагон и мелькающий за окном ландшафт не успокаивают его. Дэвид! Он едет в Клирден, чтобы поговорить с Дэвидом, и Дэвид тревожит его. Он понял, что вовсе не знает, зачем едет, о чем будет говорить с Дэвидом. Эта неопределенность сама по себе не смутила бы Томаса Реннарда. Он привык действовать по интуиции; не раз входил он в комнату совещаний или судебный зал, не зная, каков будет его первый ход… и выигрывал. Но он всегда _чувствует_ свой план, даже если не знает его заранее; и незнание вызывает в нем возбуждение, речи его, когда приходит время говорить, звучат пламенно. Что сейчас тревожит Реннарда — это именно отсутствие такого предваряющего чувства; что сейчас тревожит его — это то, что он встревожен. Едет ли он представить финансовый отчет клиенту или убедить друга возвратиться домой? — Маркэнд мне не друг, по он и не обычный клиент. — Кто же он? Клиент, которому Реннард в глаза грозил разорением. Странный клиент. — Ну, пока я еще не разорил его, отчего же мне тревожиться за друга? (Он не друг мне.) Дэвид — умница, но он поступает, как чудак. Вот что не дает мне покоя. Все мы отчасти чудаки. Чудаками были пионеры, пересекшие океан, чтобы искать счастья в пустыне, мы же их сыновья. Чудаками были мой отец и Корнелия. Дэвид будит во мне подавленного чудака… ищет в нем союзника в борьбе против меня… Реннард спорил сам с собой, пытаясь рассуждениями рассеять тревогу; это ему не удавалось.
В Уотербери он нанял автомобиль, чтобы не дожидаться полчаса уотертаунской «кукушки». — Я тороплюсь увидеть Дэвида… Нет, не то. Я ищу красоты. Красота — в движении. Я на пути в Клирден. Прервать путь, не достигнув цели, было бы уродливо, стремиться вперед — прекрасно. Для того чтобы не прервать движения, нужны деньги, а деньги — то же, что власть. Власть, деньги, красота — все это одно. — Он подумал о рисунках Корнелии: углем на белой бумаге длинные штрихи, не прерываясь, переходили один в другой, без конца, вечно. В этом красота. Ему вспомнились слова поэта: «Прекрасна истина, и истина в прекрасном». — Чушь. Истины не существует. Есть лишь бессилие и неподвижность — уродство; и есть движение, власть красота. С тяжелым чувством он несся в подпрыгивающем автомобиле. Пыль мутными волнами вставала вокруг открытого кузова, мимо мчались холмистые окрестности. Несмотря на деньги, власть, быстроту, тревога не покидала его. Дэвид!
