Перед домом, закрыв собой дверь, стоит Кристина. В доме темно, но ее высокая фигура светлеет в темноте.
— У меня в руках заряженное ружье, слышите? Первому, кто сделает шаг вперед, я всажу весь заряд в голову.
— Давай нам Маркэнда!
— Его здесь нет.
— А вот мы поищем!
— Будь я проклята, если вы посмеете!
— Где польский ублюдок?.. Ты сама шлюха!.. Давай сюда проклятого поляка!..
— Убирайтесь отсюда сейчас же! — кричит она. — Не то я выстрелю! Еще одно слово из ваших грязных глоток — и, клянусь богом, я стреляю!
— Оставьте ее в покое, ребята, — скомандовал Лоусон. — Она добрая американка, хоть и вышла замуж за полячишку.
Прежде чем Маркэнд успел дотронуться до двери Деборы, она сама открыла ему.
— Дэвид? Проходите в сад и ждите меня. В лесу есть старая заброшенная тропинка, она выходит на уотертаунскую дорогу. Ждите меня.
Он стоял в саду Деборы и смотрел, как ветер гнал с востока громадную гряду туч. Рой за роем гасли звезды. Становилось холоднее. Он оглянулся на запад, где были его дом и каменоломни. Там звездный свет еще опоясывал небо. Но ветер дул в том направлении, скоро и там все затянется тучами. Он не мог слышать, что делается в его доме, потому что ветер относил звуки в обратную сторону. Дебора с маленьким баульчиком в руке вышла в сад. Не обменявшись ни словом, они вместе пошли навстречу черным деревьям.
Эстер Двеллинг стояла у кухонной плиты и пекла оладьи. Когда оладьи подрумянились, она выложила их на блюдо, потом помешала еще тесто и вылила его шипящими кружками на жирную сковороду. Дверь отворилась, пропуская ее мужа. Филип Двеллинг был одет в белый хлопчатобумажный комбинезон, свободный в плечах, но туго натянутый на выпуклом животе; башмаки он нес в руках. Его подбородок, темный от небритой два дня щетины, был чересчур тяжел для мальчишеского лица и оттенял синеву глаз.
— Почему ты так рано собрался, Фил? — спросила Эстер, не отрываясь от стряпни.
— Хорошо было бы попасть туда к одиннадцати. Мне нужно переговорить со стариком Пааром до прихода остальных.
— К одиннадцати? Так еще нечего торопиться.
Она взяла его тазик для бритья, налила из чайника горячей воды, попробовала, потом подошла к крану и добавила холодной. Фил Двеллинг начал намыливать лицо перед маленьким зеркальцем, прибитым над раковиной.
— Ты забываешь, что нам надо еще в «Звезду». — Он брился старинной бритвой, осторожно, отрывистыми движениями, гримасничая. И в перерывах говорил: — Нужно просмотреть новый номер… кое-какую литературу… разобрать почту за два дня… Ты же знаешь, я там не был… с самого аукциона. — Красная капля проступила сквозь мыльную пену над его верхней губой.
Эстер открыла дверь, за которой была лестница, ведущая наверх.
— Ингерсолл! Ингерсолл! — позвала она.
— Ты же знаешь, мать, он никогда не встает так рано.
— Ингерсолл! — крикнула еще раз Эстер. Она услышала наверху шлепанье босых ног и опять принялась за тесто.
Глаза, вглядывавшиеся в тягучую массу теста, были широко расставлены; обыкновенные глаза, светло-серые, хорошо видевшие вдаль и вглубь; однако казалось, что воля женщины ограничивала их кругозор (воля, которая читалась и в морщинках у висков, и в аскетически сжатых губах), и можно было подумать, что она косит. Она была красива прежде, до того как на ее лицо лег отпечаток жизненной борьбы; сейчас, в тридцать пять лет, ее тяжелые каштановые волосы, неумело подобранные кверху, еще сохраняли свежесть и красоту. Она проворно накрывала на стол: пирамида дымящихся оладий, к ним сорговый сироп, маргарин, копченая грудинка, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, кофе. Фил торопливо смочил голову (редкие белокурые волосы прямыми, как струны, прядями лежали у него на лбу), подтянул брюки и сел завтракать. Жена тоже села с ним.
— Еще я должен те деньги положить на свой счет, — продолжал он чуть жалобно, протестуя против замечания жены, что торопиться нет надобности. Это последний участок, мать. Теперь земля вся пошла, только то и осталось, что под усадьбой.
— Ну что ж, ведь тебе этого хотелось, не так ли? — Она как будто бросала ему вызов: пусть только посмеет сказать, что он этого не хотел.
— Так нужно для дела, нужны наличные деньги. — Он словно твердил заученный урок. Эстер улыбнулась. — Вот, теперь у нас есть наличные деньги: двадцать тысяч долларов.
— Не огорчайся, Фил. Ведь есть еще тридцать восемь тысяч в закладных, которые дают по шесть процентов. И в банке еще тридцать тысяч. А потом, рента за усадьбу.
— Знаю-знаю. Мы богаты, мать. Самая дрянная земля в Канзасе — девяносто восемь долларов за акр. Кто мог мечтать об этом? И говорят, дойдет до ста пятидесяти. Можно было подождать с этим последним участком.
— Мы кто — спекулянты, гоняющиеся за наживой, или организаторы и спасители американского фермерства?
— Знаю, мать, знаю.
— Похоже, что забыл. Мы не для того продаем, чтобы разбогатеть. Мы продаем для того, чтобы вести войну. Земля дойдет до ста пятидесяти. Возможно. Но возможно и то, что она перейдет в руки банкиров с Уолл-стрит.
