— Сегодня мне приходит на ум океан. Никто из вас не переезжал океана. С берега его не узнаешь — нужно, чтоб он был кругом. Я стою на палубе. Вверху звезды… тихие. А внизу я… тоже тихий. А посередине все движется. Тело мое движется, вода движется, ревет ночной ветер. Вот потому звезды и кажутся близкими, что во всем мире только и есть тихого, что они да твоя душа.
— Стэн, милый, — сказала его жена, — расскажи им, как ты спорил с Филипом.
— Ладно, расскажу. Фил Двеллинг — это старший брат Кристины, очень богатый фермер.
— Ну уж и очень богатый.
— Что ж, у него в Мельвилле дом, и он там живет почти круглый год на доходы с фермы. И тратит деньги на свою газету и на митинги. Хороший человек. Все придумывает, как одолеть богатых банкиров.
— Брось об этом, Стэн. Ты им расскажи — знаешь, про что…
— Ну ладно, ладно! Кристина очень любит эту историю, уж я не знаю почему. — (Она уже смеялась.) — Ей кажется, что это очень веселая шутка. Но это вовсе не шутка. Ну вот. Однажды вечером собралась компания на пикник. Дело было в начале сентября, в такой же вот вечер, как сейчас. Ветер дул даже еще сильнее, в прериях он всегда сильнее. Лежим мы все на возу с сеном, и я спрашиваю Фила: «Как ты думаешь, Фил, почему ветром но сдувает звезды с неба? На чем они держатся?» Фил отвечает серьезно: «Ветер ведь дует самое большее на милю в вышину. А звезды от нас за миллионы миль». — «А-а, — говорю я, — но если звезды так далеко, как же мы их видим своими глазами?» Фил отвечает: «Очень просто. Звезды испускают волны света. Мы видим эти волны, когда они доходят до нас». — «А-а, — говорю я, — волны света… Но они пересекают ветер, чтоб до нас дойти». — «Ясное дело», — говорит Фил. «Как же тогда выходит, — говорю я, — что ветер не сдувает эти волны?» — «Потому что они совсем другие. — Тут Фил начинает злиться. — Ветер не может коснуться их». — «А кто же может коснуться их?» — говорю я. «Никто и ничто не может коснуться световых волн!» — рычит он. «А как же тогда наши глаза касаются их?» — спрашиваю я кротко.
Кристина звонко хохочет.
— Надо было вам это послушать. Всю дорогу они так спорили. Стэн до того взбесил Фила своими глупостями, что с бедным Филом чуть не случился припадок.
— Хороший человек Фил, — сказал Стэн, — но ничего не понимает. Ничего! Что называется — практический ум.
— Он-то думает, что только такие все понимают.
— Фил Двеллинг куда умнее меня. Посмотрите на него: он богатый человек. Посмотрите на меня: я бедный человек. Но он ошибается. Все американцы ошибаются. Все вы видите только факты, а факты ничего не значат.
— Что вы хотите сказать? — послышался приглушенный голос Деборы.
Трубка Стэна вспыхнула в темноте: он сделал глубокую затяжку.
— Хорошо, давайте объясню. Вы берете кучу фактов: лошадь, пятидолларовая бумажка, гитара, нарядное платьице для Клары, фунт вырезки для Дэви… звезда… автомобиль Фила… мысль. Вы, американцы, все это называете фактами. Вы говорите так: мы изучаем каждый факт в отдельности и все о них узнаем. Ну что ж, вы так и поступаете — и ничего не узнаете. Они существуют вовсе не в отдельности. Они все связаны вместе. Если это раз навсегда не запомнить, можете изучать свои факты до самой смерти, и все равно ничего не будете знать.
— Вот человек, который знает бога, — послышался во тьме голос Деборы.
— Бога! — вскричал Стэн. — К черту бога! Бог принадлежит священникам. Видал я в Польше, чего стоит ваш бог!..
— Вы человек, который знает бога, — повторила Дебора тем же ровным голосом. — При чем здесь священники или ваши собственные слова?
— Стэн, — сказала Кристина, — принес бы ты вина.
Поляк пошел к темному сараю и зажег фонарь.
— Кажется, что мы далеко-далеко от Клирдена, — произнес Маркэнд. И тотчас же в тишине Клирден обступил его. В колеблющемся свете фонаря он увидел худое лицо Стэна, покосившуюся крышу на фоне мерцающего неба. Он услышал, как воет ветер под звездами, неподвижными и далекими. Ему захотелось сказать: «Кристина! Что нам делать здесь? Вернемся, Кристина, вы — к своему брату, я — к своей жене». Стэн принес вина…
Лето еще боролось. В начале сентября выпадали дни, когда солнце осушало холмы своим пламенем, и в сверкающем воздухе тучей носились насекомые. Но земля продолжала свой путь, осень пятнами ложилась на ее зеленые плечи, уходившие от солнца, и все дольше задерживалась на ее лице ночная тень. Маркэнд склонялся перед закатом года, как перед видением своей судьбы. И он подходил к закату. Как и багровые мерцающие холмы, он попал в безвыходный круг обреченности.
Перемена совершилась не сразу, она была незаметна, как движение земли, уходящей от солнца. Он попытался написать Элен — и не смог. Многое нужно было сказать — и в то же время нечего. Он не мог выразить на бумаге свои чувства, свои мысли о растущей в чреве Элен частице его плоти.
Дебора сказала ему как-то, что Гарольд ни разу с той последней их встречи не приезжал домой.
— Что с ним?
Она не ответила.
— Что в городе?
— Я покупаю, что мне нужно, — сказала она, — и возвращаюсь домой.
