Далекий свисток паровоза разбудил Дэвида Маркэнда, прочертил тонкую линию дыма над рассветной прерией, и Маркэнд увидел, как прерия шла под уклон от Клирдена к Нью-Йорку. Он упал и катился по Америке; ее однообразные поля, фермы, порой нагромождения кирпича и железа были слишком плоски, чтоб преградить ему путь. Паровозный свисток вырвал из туманного пространства раскинувшуюся до самого горизонта прерию и вплел ее в сознание Дэвида; лежа в постели, он ощущал ее, как ощущают онемевшую конечность… Приехав в Нью-Йорк, они сели на деревянную скамью на вокзале, он и Дебора рядом с ним, и почувствовали враждебный город вокруг. Небоскребы его сгрудились за окнами зала ожидания, встали враждебной толпой. Маркэнд пошел к автомату и вызвал по телефону Тома Реннарда. Он видел, как его голос боязливо скользнул в толпу зданий, туда, где спал Реннард… и как разбудил его.
— …Жду поезда, чтобы ехать на Запад. Слушайте, вот что мне от вас нужно… Вы окончательно проснулись? Возьмите карандаш и бумагу, записывайте. — Нелегко было объяснить, как пишется имя Станислава Польдевича. — …Последняя буква — «ч», понимаете?.. Вы сейчас же вышлете ему пятьсот долларов. Мне больше денег не надо; это — мое содержание за пять месяцев… Пожалуйста, не спорьте… Не расспрашивайте меня… Благодарю вас…
Где-то там его уютный дом: Элен, Тони, Марта, _он сам в Элен_. Защищенный толпой зданий, изгнавшей его… почему? почему?.. так же, как изгнал его Клирден. Потом поезд. Сталь по дереву, колеса по стали, по дереву… и так без конца, покуда он дремал и бодрствовал, и Дебора рядом с ним, а мимо проносились Пенсильвания, Огайо, Индиана. Снова ночь. Чикаго. С одного вокзала на другой они ехали сквозь мешанину дыма, железа, сена и крови, которая была — Чикаго. Он видел огни, мигавшие… в окнах домов, и… огромные желтые трамваи, маячившие сквозь… мглу, которая была — Чикаго. Рассвет над прерией. Навсегда она запомнится Маркэнду такой, какой он видел ее в этот раз: рассветная прерия. Купе, поезд… ночной мир вдруг съежился, стал одномерным. Поезд… и часы… еле ползущие вперед. Прерия явилась Маркэнду откровением перспективы. В перпендикулярной ли горячке Нью-Йорка истина? Или в сбившемся в кучу Клирдене? Здесь поля, и часы, и люди так безмятежно стлались на плоскости, что в этом виделось нечто подлинное. Небо неподвижно. Земля медленно клонится к солнцу. На ветру шевелятся стебли пшеницы в снопах, шевелятся колосья ржи, корнями ушедшие в землю, шевелятся среди нолей и деревьев люди, чьи корни в земле едва ли прочнее. И все шевеления, точно ветры в небе, складываются в неподвижность… Паровозный свисток протянул дымовую черту от рассветной прерии к Маркэнду, проснувшемуся в номере отеля.
Он оглядел комнату: два стула и одежда на них; письменный стол, железная люстра; из окна — звуки пробуждающеюся города. Он видит себя в кровати, видит черные шрамы на белой эмали. Он видит себя в незнакомой кровати. Чувство необычного, заставившее его покинуть свою постель, свое место рядом с Элен, застыло, сделалось страшным в своей неподвижности. Он видит постель, стоящую рядом с ним: Дебора Гор.
Она спит, все тело ее укрыто, только темное лицо повернуто к нему. Он видит ее…
Дебора Гор проснулась; лежала, не двигаясь и не открывая глаз. Она знала, где она: — Я веду Дэвида… вот зачем я здесь. — Без гнева она подумала о Гарольде. Он помог изгнать Дэвида из Клирдена, и поступок сына она приняла как часть самой себя. — Он выполнял мое повеление, хоть я и не знала об этом. Он по-прежнему моя плоть. — Она исполнилась нежности к Гарольду. Она увидела себя, свою руку, отводящую волосы с глаз Гарольда, его необузданную ярость. Гарольд снова станет одно с нею, притихший и раскаявшийся. Гарольд навсегда останется нераздельным с ее плотью. — Дэвид не таков: он мое истинное дитя, потому что ему суждено родиться человеком. Когда он уйдет от меня, он больше не возвратится… О, не так скоро!.. Дебора лежала, не двигаясь, не раскрывая глаз, и прозревала свою судьбу. Людям не понять. Люди — слепая толпа. Клирден, законы — только слепая толпа. Что знают люди о страданиях женщины, одинокой рядом с любимым? Она любит Дэвида любовью такой сладкой, что вся ее плоть, и Гарольд тоже, с радостью умрет за него. И Дэвид должен расстаться с ней. Это плод ее стараний: он должен расстаться с ней… — О, не так скоро!.. — Слезы заструились из-под опущенных век Деборы.
Она раскрыла глаза.
Взгляд Дэвида Маркэнда обращен к ней, и _она видит, что он видит ее_.
Мгновение Дебора лежала, глядя на этого человека, видя себя такой, какой его глаза видели ее… Чужая женщина, тела которой он не познал; тело бесцветное и умирающее — оттого, что он не любит его. Это начались родовые муки. — Так скоро? — Глядя его глазами, она видела сквозь одеяло свои мертвые груди, свой живот, утративший гладкость кожи. — Так скоро?
