Дэвид Маркэнд лежал в постели, и серое утро, вливаясь в окно, растворяло в себе комнату и его вместе с ней. Он слышал шум дождя, слышал приглушенный стук копыт по мостовой, он думал о Деборе, ушедшей в дождь… о черном следе, оставленном поездом, который мчит ее домой по унылым прериям. — Я тоже могу уехать домой. В конце железнодорожного пути Нью-Йорк… Лежа в постели, он попытался представить себе свое возвращение. Вот он встает, зажигает газовый рожок над столом, бреется, одевается; вот спускается с чемоданом по лестнице; в конторе внизу, где вчера нацарапал какое-то имя в засаленной книге, уплачивает по счету и едет на вокзал. — Денег на билет у меня хватит. Если нет, можно телеграфировать, чтобы прислали еще. Почему бы и не вернуться? — Но он знает, что сесть в поезд, который унес бы его на Восток, как сейчас уносит Дебору, для него невозможно. — Зачем это все? Зачем я очутился здесь? Прежде подумай об этом, подумай о Деборе. Зачем я дал ей уехать одной?.. Он старается понять характер этой женщины, он начал задумываться над этим еще в Клирдене. Он не в силах понять ее: только тенью частицы его собственной жизни может она быть для него. — Ни разу я не приблизился к ней. Ни разу не коснулся ее мыслей, не почувствовал ее чувств. Ни разу не познал ее тела. И когда лишь теперь я наконец увидел ее, увидел милое смуглое лицо, увидел женщину, — она ушла. Дебора, Дебора… — Вместе с Тони он идет по Лексингтон-авеню, Тонн останавливается у каждой витрины. Торговля собаками; он стучит в стекло, за которым копошатся пушистые щенята. Магазин заграничных безделушек: ножики, мундштуки, серьги с подвесками, серебряная пепельница с двумя резвящимися нефритовыми обезьянками на краю. Гастрономия: ярко-красные корки эдамского сыра. Они сворачивают на Пятьдесят девятую улицу: открываются ворота конюшни (запах ее тени щекочет ноздри), грумы в ливреях выводят под уздцы трех великолепных арабских жеребцов в алых попонах. — Дебора, Дебора!.. — Тони щурит свои серые глаза, называет марки проезжающих автомобилей. «Ну, папа, больше не стоит считать. Их слишком много». Высокий мальчишеский голос… лицо, которое кажется старше, чем голос и слова… — Дебора, Дебора!.. Вся его жизнь заполнена сыном. Есть ли какая-нибудь связь между ними? Так трудно думать в это серое дождливое утро, так не хочется, право. Он видит незнакомую безобразную комнату, слышит незнакомый город, в котором ему нечего делать. «Когда отходит ближайший поезд на Нью-Йорк?» Централия, штат Канзас. — Что-то ждет меня в Централии, штат Канзас? — Подголоском тревожное предчувствие: зачем-то вела его эта, неуравновешенная быть может, женщина; зачем-то мысль возвращается к сыну всякий раз, когда он пытается думать о Деборе. Его тоска о Тони велика, как будто не тысячью легко проходимых миль отделен он от сына, а _потерял его навсегда_. Откуда это чувство? Ведь он не потерял его. Так ли? «Сын мой». Это лицо Деборы вдруг засветилось в темной комнате — и слова ее «сын мой», обращенные к Дэвиду Маркэнду. В смысле этих слов заключена непонятная связь с его чувством невозвратимой утраты Тони. — Как могу я быть сыном Деборы? Символическая истина раскрывается перед ним в любви Деборы, в том, что она увела его за собой и теперь оставила здесь одного. — Но разве Тони больше не сын мой? — Маркэнд сел на кровати, и все смутные предчувствия, вызванные самим его пребыванием в этом отеле, обступили его тесным кругом. Маркэнда возбуждала близость грядущих перемен в его судьбе: постель, в которой спала Дебора, стул, где лежала ее одежда, шум улицы, ее поглотившей, — все говорило об обреченности. Обреченности его прошлой жизни, — жизни, в которой он стал отцом своего сына.
Так вот где связь между Деборой и Тони! Он хотел думать о Деборе, но думал о Тони. С непонятным чувством безвозвратности думая о своей разлуке с сыном, он понял, что значит для него Дебора. Своим приездом с ним в Канзас она помогла ему разрушить его долю в мире Тони. Его страх за сына свидетельствовал о том, что Маркэнд понимал, какой духовный ущерб он нанес ему.
…Не отец я, не отец больше.
Я — дитя.
Тони, нет отца у тебя.
Дебора, матерью ведешь ты меня к этому печальному рождению…
На ночном столике между кроватями лежал колокольчик. Маркэнд позвонил.
— Войдите, — отозвался он на стук. Неряшливого вида девушка стояла в дверях и рассматривала его большими мечтательными глазами. — Позовите мне рассыльного, — сказал Маркэнд.
Явился темнокожий юнец в синей, чересчур широкой ливрее.
— Да, сэр?
— Как тебя зовут? — Маркэнд сунул руку под подушку, где лежал его кошелек.
— Перси, сэр.
— Вот что, Перси, спустись-ка вниз и купи мне пачку «Фатимы» и пинту виски.
Перси просиял:
— Вы, верно, забыли, сэр, — этот штат сухой, сэр, и сигареты у нас тоже не продаются.
Маркэнд вспомнил, что он в Канзасе. Но Перси подошел ближе и протянул руку за деньгами.
— Зачем же тебе тогда деньги?
— Это я только так, сэр, чтобы напомнить вам про закон. И виски, и сигареты мигом принесу, сэр.
