Он кивнул. Воротник ее пальто был из какого-то дешевого коричневого меха; он был высоко застегнут, он отделял ее лицо от тела, и оно казалось неожиданно детским.
— Ну конечно, — сказала она.
— Снимите пальто, — сказал он, — здесь тепло.
Ее тело послушно делало движения, неловкие и трогательные, как у ребенка. Шея ее была обнажена. Она не носила корсета.
— О себе, — начал он, — я пока немного могу вам сказать. Все, что я прежде знал, теперь оказалось неверным. Я сам не знаю, что со мной теперь происходит.
Она смотрела на него пустыми глазами; его слова были ей непонятны и слегка пугали.
— Не бойтесь, я не беглый убийца и не сумасшедший.
В коротких чертах он описал ей свою прошлую жизнь человека со средствами, свой уход, свои скитания.
— Нет, вы не полоумный, вы просто врунишка.
— Что вы хотите сказать?
— Я не верю ни одному вашему слову. Разве что насчет любящей жены. Это похоже… И про деньги… Нет, я-то хороша — собиралась ведь вернуть вам ваши пятнадцать монет.
— Двадцать.
— Нет, мой милый мальчик, пять идут хозяину. Но раз так, то я и не подумаю.
— И не нужно.
— А все остальное вы просто наврали. Но мне наплевать. Сказочка недурна.
— Теперь я хочу услышать вашу…
— Я же вам сказала, что мне нечего рассказывать. Я — девка, вот и все.
— Нет, говорите. Откуда вы родом?
— Из самой западной части Колорадо. Ма к старости остепенилась и вышла замуж за па. Кажется, они познакомились в Денвере, где она работала в публичном доме. Наверное, оба были здорово пьяны, вот и окрутились, вместо того чтоб переспать да и забыть об этом, как порядочные люди.
— Ну а дальше?
— Вам действительно хочется знать? Ну что ж. Вот вам и дальше. Па увез ма на свое ранчо в Рио-Бланко, и там я родилась. Когда я увидела, как невесело живется ма, после того как она стала добродетельной женщиной, я решила взять себе в пример ее веселые ночи, а не добродетельные дни. Я сбежала из дому и отправилась в Чикаго. Но один коммивояжеришка в поезде уговорил меня сперва повеселиться с ним. У меня в кармане маловато было для большого города, ну я и сказала: ладно. Мы сошли в Централии и отправились в тот отель, который вы знаете. Он смылся, пока я спала, захватив все свои деньги, и мои в придачу. Что ж мне было делать? Пришлось остаться. Вот и осталась.
— Давно все это было?
— Не то год, не то два.
— И что же вы чувствовали тогда?
— Когда?
— Когда вас обобрал этот мерзавец.
— О, это было в общем занятно. Одна-одинешенька и без гроша в чужом большом городе. Пришлось-таки пошевелить мозгами.
— И что же — он стал вашим возлюбленным?
— Если это так называется по-вашему.
— Неужели вас совсем не огорчило, что вы отдались в первый раз жулику?
Ее рассеянный взгляд коснулся его. Потом она рассмеялась.
— Нет, вы, видно, и вправду полоумный. Понятное дело, я злилась, что меня провели. Но мне некогда было переживать по этому поводу — надо было думать, что делать дальше, — поняли? Он дал мне хороший урок. Больше я уж с тех пор не попадалась.
— Зачем вам по утрам ходить замарашкой? Зачем убирать постели…
— И выносить ночные горшки?.. Я же вам говорила. — Взгляд ее стал сосредоточенным, глаза прямо смотрели на него; голос понизился. — Это часть моей игры, поняли? Если уж играешь роль, надо ее играть до конца. Это знает всякий artiste. — Она рассмеялась произнесенному на французский лад слову; потом снова стала серьезной. — Джентльмен видит меня утром в номере Золушкой, в пыли, в грязи. Я кажусь ему чем-то вроде сального пятна на пиджаке. — С превосходной мимикой она счистила с рукава воображаемую грязь. — А потом, к вечеру, он видит меня опять… — выгнув стройное тело, она вскочила с постели… — принцессой! Впечатление в десять раз сильнее.
— И вам это нравится?
— Еще как! Посмотрели бы вы на свою собственную физиономию! «Неужели эта та самая девушка?.. Нет. Да. Нет». — Она отлично передразнила его. Потом снова уселась на кровать. — Это выгодно.
— Вы хотите сказать — вам больше платят?
— Понятное дело. Им это ударяет в голову. Возня с ночными горшками ради куска хлеба… и такое шикарное белье! — Она хлопнула его по колену. — Ах ты, господи! Вы ведь даже не видели еще моего белья!
Он взял ее руку, потом другую и крепко сжал их у кисти.
— Ну а мужчины, Айрин?
— Мужчины… А что мужчины? Вы ведь тоже мужчина… или, может быть, нет?
— А вы как думаете? — Он стиснул ее руки.
— Да откуда ж мне знать? Наверно, ваша жена знает… Извините, я хотела сказать — ваша мамочка, которая сбежала от вас. — Она расхохоталась.
— Разве мужчины не волнуют вас?
— Когда я вижу их изумление — вот как с вами. Когда они хорошо платят мне — вот как вы.
— И это все?
— Разве недостаточно?
Он встал и тяжелыми ладонями взял ее за плечи.
— Я уверен, что ни один мужчина еще не сумел заставить вас чувствовать.
— Попадаются грубые, тогда больно.
— Вы — ребенок.
— Мне скоро двадцать один. В будущем году я уже голосую. В Канзасе женщины тоже голосуют. Потому-то у нас сухой закон. — Она расхохоталась, потом оборвала смех. — Слушайте, мне больно. Отпустите плечо.
Он отвел руки; они дрожали… Заставить ее почувствовать! — Это желание пронизало все его существо.
