–Да перестань же, это плоско.
–Да и пусть плоско, зато удобно. Я живу в свое удовольствие, никого не угнетаю, зла никому не причиняю. В отличие от тебя, я не имею ничего против совка, строй мне не мешает, я при нем очень даже неплохо существую. Зима прошла, настало лето, спасибо партии за это. У меня папа, между прочим, коммунист. А у тебя – мама. Ты хочешь, чтобы я с родным папой боролся? Чего ради?
–Нельзя же только о себе думать! Посмотри на людей! Они живут хуже скотины!
–А они так не считают! Им нравится так жить, они не хотят по-другому, иначе они давно бы все изменили. Умный человек со строем не борется, он к нему приспосабливается. Политическая борьба у нас в стране – это потеря времени. Ничего не добьешься, только сядешь! Да еще тот самый народ, за который ты борешься, будет считать тебя своим злейшим врагом.
–Лучше уж сесть, чем приспосабливаться!
–Садись, если тебе лучше,– соглашался Ленька.– А я уж как-нибудь на воле потерплю. Надо же будет кому-то тут рождаемость поддерживать. На Батюшку-то нашего надежда плохая.
–Почему это? – подозрительно спрашивал Коля.
–Ты же телок не трахаешь, тебе религия не позволяет.
–А тебе позволяет?
–Еще как!
–Потому что у тебя ее нет!
–Вот именно. Я – свободный от идеологий человек.
Батюшка обиженно сопел. Телок он действительно не трахал.
Сережу ни политика, ни религия тоже неособенно интересовали, главное место в его душе принадлежало физике. После университета он надеялся попасть в один из серьезных засекреченных институтов, каких в стране было несколько.
–Хорошая мысль, – одобрительно замечал Ленька.– В этих закрытых ящиках зарплата идет с коэффициентом, да еще продовольственные пайки дают.
–Дело не в пайках! – морщился Сережа.– Там серьезные задачи решают, теории создают.
–Диссертации опять же без проблем защищают, – подхватывал Ленька. – Шлепнули на твоей работе гриф «Сов.секретно», и вот ты уже – доктор наук.
–Да я не ради этого…
–И ради этого – тоже!– уверенно перебивал Ленька.– Я тебя насквозь вижу: ты конформист, Серега. Как, кстати, и я. Потому что мы умные. А Пашка с Батюшкой – дурные, от них чего угодно можно ожидать.
* * *
–В этих краях, между прочим, есть и немцы, и голландцы,– рассказывал Анне Норов.– Прекрасно здесь себя ощущают. А вот французскую колонию в Англии или Германии я представляю себе с трудом. Англичане любят путешествовать, да, собственно, все европейцы любят, но французы лишь в последние годы начали выезжать за границу.
–Любят Францию?
–Они сильно отличаются от прочих европейцев, даже от итальянцев, к которым ближе всех по языку. Француз очень тщеславен, ему, как воздух, необходимо восхищение, а кто в Европе станет им восхищаться? Итальянцы – живописнее, англичане и американцы – гораздо богаче. Финансовые соображения играют большую роль в отношении к иностранным туристам, собственно, решающую. Европейцы даже китайцев готовы привечать, лишь бы платили. А французы – страшные скряги, хуже голландцев, на чай никогда не оставляют. Им вне дома неудобно, труднее рисоваться. К тому же они трусоваты, – боятся попасть в неловкое положение.
–И правильно делают, что не швыряют деньгами.
–Пардон. Забыл, что общаюсь с самым щедрым человеком в мире. У них и выбор ресторанов ценой определяется, а вовсе не вкусом, вопреки их заявлениям о том, что они – нация гурманов.
–Просто у них везде хорошая еда!
–Не скажи, не везде. Но в Нобль-Вале хорошая, потому что тут англичане командуют. И все же мне чего-то в этом милом городке не хватает. Аутентичности, что ли? Французского духа, – этой беспечности, небрежности, легкомыслия… Англичане все-таки хороши в Англии, французы – во Франции. А русские… везде нехороши, даже в России.
–Послушай, а что если это все-таки Клотильда убила Камарка? И теперь хочет, чтобы ты помог ей замести следы?
Это прозвучало без всякой связи с предыдущим разговором, но Норов не удивился.
–Надеюсь, что нет,– весело ответил он.– Мне она симпатична.
–Ну а вдруг? – настаивала Анна.– Неужели ты будешь ей помогать?
–А куда деваться? Не ментам же ее сдавать.
Анна на секунду задумалась.
–Тогда я тоже буду! – непоследовательно заключила она.
* * *
Пока Коля оставался трезв, в споры друзей он предпочитал не вмешиваться, – отсутствие юмора и хорошего образования делали его легкой добычей насмешливого Леньки. Но когда дело касалось веры и Ленька позволял себе непочтительные высказывания, Батюшка отбрасывал всякую сдержанность. Между ним и Ленькой вспыхивали бурные дискуссии на повышенных тонах, переходившие в ссоры. Колина горячность усугублялась унаследованной от родителя страстью к вину; выпив, он терял контроль. Его синие глаза загорались, на щеках появлялся румянец, он впадал в неистовство, принимался кричать и наскакивать на Леньку. Порой у них доходило до драк.
–Зря ты, Пашка, с Батюшкой в церковь шляешься,– предостерегал порой Норова Ленька.– Дойдет до деканата – проблемы будут. Кто-нибудь из попов обязательно стукнет, они же там все стукачи.
–Не все! – возражал Коля.