Поначалу Ленька делал вид, что не узнает Норова, а, может быть, и впрямь не узнавая. Но однажды, закончив урок и выслушав преувеличенную похвалу инструктора, Ленька, приободрившись, в порыве азарта, вообще ему свойственного, предложил ему и Сереже сыграть по паре сетов. С Норовым, едва научившимся держать ракетку, он кое-как разобрался, хотя и не без труда, но Сережа, не переставая доброжелательно улыбаться, разнес его под орех.
Самолюбивый Ленька надулся и ушел, не попрощавшись. Но уже на следующий день, встретившись на корте, он приветствовал их как ни в чем не бывало и пригласил выпить пива. Это и послужило началом дружбы.
Впоследствии Норов убедился, что высокомерие Леньки было в значительной степени напускным, своеобразной формой защиты; он был вовсе не так уверен в себе, как хотел казаться. Ранимый и обидчивый, он опасался насмешек окружающих и потому первым над всеми насмехался.
Коля Кирдяйкин – четвертый в их компании – был мордвин из далекого бедного саратовского села. Он родился в многодетной семье, его отец, алкоголик, колотил по пьянке жену на глазах у детей. Коля ненавидел его столь же сильно, как и любил мать,– молчаливую, забитую, целиком отдававшую себя детям. Она выросла в религиозной семье, которые еще встречались в поволжских селах, и воспитала в вере всех шестерых своих чад, из которых Коля был средним.
Коля сызмала привык таить свои религиозные убеждения. Он носил маленький серебряный нательный крестик на тоненьком шнурке, надетый на него когда-то матерью; его он никогда не снимал. Как и его братья и сестры, он отказался вступать и в пионеры, и в комсомол, за что едва не поплатился: при выпуске из школы его, отличника, чуть было не лишили медали.
Коля собирался поступать в семинарию, но не сумел получить благословения от епархии; семинарии в ту пору находились под бдительным оком КГБ, туда, как правило, принимали детей священников, либо тех, кто уже отслужил в армии. Коля отдал документы в университет, и был зачислен на тот же факультет, что и Норов, но попал в другую группу, обычную, без углубленного английского. Большими способностями Коля не отличался, но брал усердием и прилежанием.
Коля был неловок, носил одни и те же старые брюки, слишком ему короткие, кургузый пиджак, видимо, доставшийся от кого-то из братьев, и белую рубашку с потертым воротником. Он был плохо начитан, не умел держаться, стеснялся, часто допускал неловкости и становился объектом розыгрышей однокурсников. Норову он чем-то напоминал Виталика, над которым он в детстве шефствовал, он пару раз заступился за Колю в аудитории, и тот потянулся к нему.
Впрочем, даже дружба с Норовым не могла спасти Колю от насмешек Леньки; от Леньки вообще не было спасения. Для него существовал лишь один авторитет – его отец. Ленька пытался его копировать, подражал его манерам, повторял его фразы, а ко всем остальным относился свысока. Он любил давать всем прозвища: Колю он звал «батюшка» за его длинные волосы и внешность дьячка; невысокого, худощавого Норова он дразнил «громилой», а Сережу, который, несмотря на скромность, пользовался большим успехом у девушек, он именовал «криворожским донгуяном», произнося «г» на украинский лад, с придыханием, как «х»,– так прозвище звучало неприлично.
* * *
В год поступления Норова в университет осень выдалась теплой. После занятий все четверо отправлялись в знаменитую саратовскую пивную, расположенную на спуске к Волге, именуемую в народе «Дном», по ассоциации с пьесой Горького. Ленька, с его деньгами и возможностями, вернее, с деньгами и возможностями своего отца, повсюду легко обзаводился блатом; «На дне» у него был знакомый пивник. Ленька нырял к нему без очереди и, наполнив шестилитровую канистру, они спускались к воде.
Большая плоская площадка на берегу Волги возле пивной была покрыта толстым слоем рыбных хвостов, голов и чешуи, окурками, промасленной бумагой, мелким мусором и осколками битого стекла. Тут и там на больших валунах, гниющих бревнах, выловленных из воды и вытащенных на берег, на деревянных ящиках сидели компании; работяги, бомжи, откинувшиеся уголовники, студенты,– все вперемежку. Пили пиво, жевали соленую воблу, купленную здесь же у уличных торговок, курили, смеялись, подкармливали крутившихся поблизости уличных собак. Несмотря на разношерстность собравшегося тут народа, драки случались редко и то, как правило, лишь внутри какой-то одной компании, – лезть к посторонним было не принято.
На «дне» круглый год стоял стойкий запах пива и соленой рыбы, менты сюда не наведывались, тут было народное место, дозволенное, вольное.
Норов с друзьями спорили о политике, религии, женщинах, о будущем человечества и о смысле жизни. Норов часто схватывался с Ленькой, чей циничный меркантилизм задевал его за живое.
–Деньги презирают только те, у кого их нет, – насмешливо говорил Ленька.– Но служат-то люди не идеям, а деньгам.
–Я не верю, что ты живешь ради денег! – сердито возражал Норов.– Ты нарочно хочешь казаться пошлее, чем ты есть на самом деле.
–Нет, конечно. Я еще ради телок живу.