Но вместо того, чтобы отнестись к этому проявлению как к естественному предостережению, он его стыдился и заставлял себя пить вновь и вновь, через силу. Ему хотелось научиться пить, не пьянея, как тот же Сережа, – в этом он видел особый род молодечества. Но так у него не получалось, да и характер у него был отнюдь не Сережин, не мягкий. Когда он перебирал, его природная импульсивность прорывалась наружу, в нем появлялось нечто резкое, опасное,– его тянуло на приключения.
Лиза не любила, когда он выпивал, – расстраивалась и пугалась. Едва завидев его нетрезвым, она менялась в лице, настроение ее сразу портилось. Обмануть ее в этом отношении было невозможно: даже по телефону она мгновенно угадывала его состояние. Упреками она ему никогда не досаждала, но он, видя, как она огорчается, старался при ней не пить и даже не звонить ей пьяным.
Правда, в последнем случае выходило только хуже, не дождавшись от него звонка, она переживала, не спала ночь напролет и, если он не перезванивал утром, то, бросив все, мчалась искать его в университет.
* * *
–Какие из картин – ваши? – обратилась Анна к одному из упитанных творцов.
–Пейзажи,– с готовностью ответил он.– Шесть полотен в главном зале. На стене слева. Могу вам показать.
–Те, что в стиле Моне? – спросил Норов.
Художник слегка смешался.
–Моне – мой любимый художник. Но я пытаюсь сохранить и собственную манеру.
–Вам это удается, – великодушно заверила Анна.
–Правда?
–Конечно, – подтвердил Норов.– Да и подпись – не Моне. Другая.
Художник не расслышал в его голосе иронии и обрадовался.
–А! То есть вы заметили, да?
–Это бросается в глаза.
Анна кинула на Норова укоризненный взгляд и спросила другого художника:
–А вы что пишете?
–У меня тоже пейзажи, но в ином стиле. Более, так сказать,…– он замялся в поисках жанрового определения.
–Реалистичные? – подсказала Анна.
–Скорее, напротив,… ближе к постмодерну…
–О, это очень интересно!
–Особенно Мелиссе,– заметил Норов.– Она всегда хочет дойти до сути.
–Ты любишь рисовать? – обратился к девочке художник.
–Люблю,– кивнула Мелисса.– Только у меня не всегда получается.
–Ты просто самокритична,– утешительно заметил ей Норов.– В современном творчестве это мешает.
–Излишняя требовательность к себе действительно сковывает, – согласился продолжатель Моне.
–А я пишу портреты, – нетерпеливо вмешалась в их разговор нервная художница. – Работаю также в графике. В той небольшой комнате несколько моих работ тушью и углем. А еще занимаюсь скульптурой. Видели в зале музыканта с барабаном?
Видимо, она имела в виду авангардную композицию у входа: неровно изогнутую дугу с метр высотой, отлитую, вероятно, из чугуна, в которой угадывалась склоненная над барабаном фигура африканца. Контуры тела и головы были лишь намечены, зато барабан на коленях и огромные черные руки, которые существовали отдельно от тела, на барабане, и никак к телу не крепились, были вполне узнаваемыми, почти натуралистичными.
–Я обратила внимание, – проговорила Анна с той невольной опаской, которая возникает, когда оказываешься рядом со странным человеком.– Кстати, а почему у французских художников такой популярностью пользуются арабские и африканские лица? Европейские они совсем игнорируют. Я заметила это, еще когда мы гуляли по городу и рассматривали картины в витринах.
Художники переглянулись.
–Возможно, в чужих лицах нам видится больше экзотики? – предположил один из крепышей.– Они характернее. Я, признаюсь, не задумывался.
–Странно! – продолжала Анна.– За последние несколько лет люди с такими лицами совершили во Франции десятки терактов, пролили много крови. Они убили сотни невинных людей, в том числе, детей, женщин, а французские художники продолжают изображать их так…– она запнулась, подыскивая слово.
–Романтично,– подсказал Норов.
–Я бы даже сказала, влюбленно,– завершила Анна.
Наступила неловкая пауза. Французы не знали, как реагировать на столь откровенное и непривычное замечание. Один Даниэль выразил свое одобрение взглядом, но произнести что-либо вслух не решился и он.
–Французы не злопамятны,– наконец уклончиво заметила мадам Ру.
–Нельзя винить целые народы в преступлениях, совершенных отдельными личностями! – заявила нервная художница.– Религиозные фанатики, решающиеся на подобные вещи, сами являются жертвами.
–От этого они не становятся симпатичнее,– заметил Норов.– Вопрос, собственно, в другом: почему именно восточные и африканские лица сделались в последние годы источником вдохновения для французов? Ведь их обладатели испытывают острую и нескрываемую неприязнь к французской культуре и Франции?
–Далеко не все! – возразила художница. – Я знаю некоторых людей, приехавших сюда в последние годы из Африки и Сирии, они очень лояльны к французской культуре.
–Спасибо им, – кивнул Норов.