…Полегче, Кит, мешок же не виноват, что она улетает, не колоти его так яростно. Перерыв, отдышись. Скажи честно, ревнуешь ее? К кому? К Гаврюшкину?! Да не смеши! Ревнуешь, Кит, ревнуешь. Никогда! Ничуть! Уж скорее… Нет, стыдно признаться!… Почему стыдно, Кит? Потому что ревную ее к сыну, а это нехорошо; ведь он – просто маленький мальчик. Маленький Гаврюшкин, да, Кит? Черт! Причем тут это? Он ее маленький сын, и я должен любить его вместе с ней! Не получается, Кит? Пока – нет. Все началось слишком стремительно, чувства еще остры, еще не улеглись. Гонг! Все. Пошел!…
– …Как ты намерен отправлять ее домой? – спрашивал он себя в следующем перерыве. – Не знаю еще, толком не думал. Если не получится с посольством, постараюсь разыскать Леньку. У него наверняка есть тут вилла. Если не у него, то у кого-то из его знакомых, кто летает сюда джетами. Может быть, кто-то из них и сейчас здесь… В общем, что-нибудь придумаем… В конце концов, все это – вопрос цифр.
– …И все же как ее угораздило? – думал он в следующем перерыве. – За кого-кого, но за Гаврюшкина?! Охренеть! Значит, все-таки, ревнуешь, Кит? Да нет же, дело тут совсем не в ревности! Черт, опять, это дурацкое русское «да нет»!… «Да» или «нет»? Нет! Нет! Какая может быть ревность к Гаврюшкину? Все равно, что ревновать к таракану! К очень большому таракану, огромному. Больше, чем мокрица из «Превращения» Кафки. Он, поди, еще и растолстел… Вот гадость!
Между прочим, никогда не любил Кафки, не перечитывал его со студенческих времен, с чего он вообще вспомнился? Задроченный Иозеф К. из «Процесса» внушал не симпатию, а ощущение стыда за него. Ой, кто там пришел? Мамочка, как страшно! Вы не причините мне зла? Еще как, бля, причиним! Снимай, сука, штаны! Ах, что вы собираетесь со мной делать? Сейчас узнаешь!
Нет, уж лучше бесстыдный фигляр Набоков с его «Приглашением на казнь». Недоделанный Цинциннат Ц., хоть и позволил безропотно протащить себя через всю канализацию авторских фантазий, в финале все же взял да и выкинул русский фокус: послал всех подальше! Летите-ка вы все вдаль, сквозь столетия, как пелось в глупой советской песне, к е–й и пере…й матери! Со своим трусливым карантином, затраханным Кафкой, тараканом Гаврюшкиным, с вашими жалкими болтунами-президентами, с вашей ханжеской политической корректностью, которую я презираю, как и все в вас! И в рот вам всем по три сугроба! А я, усталый раб, сбежавший от вас, шутов, трусов пошляков и лицемеров, в свою чудесную дальнюю обитель трудов и чистых нег, здесь и останусь! Один. Мне никто не нужен! Никто, Кит? Даже она? Даже она! Пуля в лоб – и я совсем свободен. Навсегда! Adieu, adieu! Remember me! (Прощай, прощай, и помни обо мне!) И вот вам, кстати, от меня двоечка на память!
* * *
Готовя для газеты материал о недавно возникшем в Саратове молодежном театре, быстро набиравшем популярность своими смелыми авангардными постановками, Норов познакомился с ассистенткой режиссера, которую звали Светлана, но она предпочитала называть себя Лана, так звучало поэтичнее.
Она была невысока ростом, с маленькой грудью, тонкой талией и полными бедрами; с темными волосами, подстриженными в каре, со светлыми глазами, легко менявшими свое выражение, то грустными, то озорными, и с белой нежной кожей. Выглядела она девочкой, но на самом деле была двумя годами старше Норова. В ее характере, веселом, беспечном, даже, пожалуй, взбалмошном, было много детского. Детским был и ее голосок, и ее звонкий смех, и едва заметная косолапость, сохранявшаяся даже когда она надевала туфли на высоких каблуках.
Читала она много и без разбора, знала наизусть кучу стихов, в основном – сентиментальных; задушевно исполняла русские и цыганские романсы, особенно удавались ей те, в которых звучали мольбы обманутой и покинутой девушки. Когда она, глядя на Норова своими светлыми доверчивыми глазами, пела трогательным детским голоском: «Не покидай меня, любимый!», он готов был подхватить ее на руки, закрыть ее грудью от всех житейских невзгод и уже не отпускать от себя никогда.
Видимо, подобное желание возникало не у одного Норова, ибо в свои двадцать семь лет Лана уже успела дважды побывать замужем и обзавестись пятилетним сыном, который воспитывался у бабушки, дабы не мешать ей творчески реализоваться.
Лана обожала театр, впрочем, она немного разбиралась и в музыке, и живописи. Чем-то она напоминала Норову Эллу, но в ней было меньше рассудительности; она была по-русски безоглядней, беззаветней. Она страстно мечтала ставить спектакли, чего ей пока еще не позволяли, на ее счету был лишь один детский утренник, но она и к нему относилась с энтузиазмом и водила на него Норова трижды.