И она поднесла два пальца ко рту и состроила гримасу, будто ее тошнило.
* * *
Лаборатория, в которой работал Сережа Дорошенко, располагалась в пригороде, и там же, в ведомственном доме, Сереже выделили служебное жилье,– однокомнатную малосемейку. На выходные он приезжал в Саратов, ночевал у тетки и обязательно заходил в гости к Норову и Лане.
Еще в университете Норов очень привязался к Сереже, полюбил его. Он давно ему простил то, что тот в свое время так и не навестил его в больнице и вообще избегал его все время запоя. Зато когда Норов завязал и восстановился в университете, они проводили вместе много времени, плавали, играли в теннис, уезжали за город и гуляли; Сережа увлекательно рассказывал ему о физике.
Норову трудно давалась философия, и Сережа объяснял ему сложные построения Плотина, аргументы Канта или Спинозы. Норов, в свою очередь, давал ему рекомендации относительно книг по истории, составлял подборки по литературе, читал стихи.
Сережа страдал гастритом, опасался язвы желудка и, в отличие от Норова, довольно равнодушного в еде, к питанию относился серьезно. В ведомственной столовой кормили скверно, и у тетки за выходные Сережа отъедался. По настоянию Норова, Лана тоже готовила что-нибудь к его приходу, но поварихой она была никудышной и кухарить не любила. Обычно она жарила картошку с курицей, которую она брала уже разделанной; или отваривала макароны. Иногда к этому добавлялась сдобная ватрушка или кусок торта, купленные в соседней кулинарии, которые она же и съедала, поскольку Сережа избегал сладкого.
Ел Сережа медленно, вдумчиво и очень аккуратно. Никогда не стучал приборами по тарелке, промокал губы салфеткой прежде чем отпить из бокала, не крошил хлеб, а ломал его над тарелкой. Закончив, он столь же аккуратно клал на тарелку вилку и нож. Норову нравилось смотреть, как он ест, в России вообще мало кто умеет это делать, не вызывая желания отвернуться. Стряпню Ланы Сережа никогда не хвалил – для этого он был слишком правдив, – но благодарил церемонно и вежливо.
Заказов у его лаборатории становилось все меньше, у Сережи образовался излишек свободного времени, и, пользуясь этим, он восполнял пробелы в образовании; набрав в библиотеке учебников и пособий для филологических факультетов, занялся изучением античной литературы. Он вдумчиво и неторопливо, так же, как ел, читал Гомера, Гесиода, Софокла и Эсхила, диалоги Платона и труды Аристотеля. Норов по мере сил консультировал его.
Античная литература была постоянной темой их бесед; другой, не менее частой, являлось бедственное положение Сережиной лаборатории, которая еще недавно насчитывала больше тысячи сотрудников, а сейчас в ней оставалось меньше двух сотен. Сережа с грустью рассказывал о том, как лучшие специалисты вынуждены подрабатывать ремонтом бытовой техники, чтобы свести концы с концами и прокормить семьи. Самые удачливые из них уезжают за границу, менее везучие меняют профессию, уходят в бизнес.
К приватизации и другим реформам Сережа теперь относился плохо, хотя когда-то, как и Норов, их торопил и приветствовал.
–Паша, какие же это реформы, это же просто грабеж! Ты же сам видишь: повылезали из подворотен уголовники, болтуны, негодяи, и растаскивают страну на куски!
По его мнению, науке в России пришел конец. Выхода из тупика, в котором оказалось общество, Сережа не видел. Норов не был с ним согласен, но, сочувствуя другу, старался не спорить. Лана во время подобных разговоров незаметно строила Норову гримасы, показывая, что слушать Сережу ей скучно и противно. Норов, тоже неприметно, грозил ей кулаком; она высовывала язык и подносила два пальца ко рту.
–Что за нытик! – возмущалась она после ухода Сережи.– «Все плохо!», «Всему конец!» А я считаю, все отлично! И все только начинается! Молодой, здоровый парень, с отличным образованием, а только и делает что жалуется! Надоело его слушать!
–Послушай, так нельзя! Способный человек, прекрасный физик, оказался в трудной ситуации, он откровенно делится своими проблемами со мной, своим другом…
–Если бы он был талантливый, то уехал бы в Америку! Или в Москву. Сменил бы работу, короче, нашел бы себе применение!
–Но он не хочет искать себе применения вне науки! Он ее любит и желает ею заниматься.
–Тогда нечего сидеть и хныкать! «Нет денег!» Ну и что? У меня, например, тоже нет денег, а я каждый день радуюсь жизни! Люблю театр и тебя… вернее, нет, сначала тебя, потом театр и еще много чего…
–Не могут же все быть, как ты.
–Некоторые могут. А те, кто не могут, – пошлые, скучные мещане! – убежденно заключала Лана. – И твой Сережа – в том числе.
* * *
Дожидаясь Анну, Норов взглянул на свой французский телефон, обнаружил пропущенный вызов от Жана-Франсуа и записку с просьбой перезвонить при первой возможности. Он вышел на улицу, немного поднялся вдоль дороги и набрал его номер.
–Ты уже слышал про Камарка? – спросил Жан-Франсуа сразу после приветствия.
–Да, конечно.
–Я собирался позвонить тебе еще вчера вечером, как только об этом сказали по телевизору, но потом все же решил отложить. Все-таки – воскресенье…