Анна моргнула от такой экспрессии.
–Пи–ец! – продолжала Ляля.– Сижу, бл–ь, не знаю, что делать!
Анна взглянула на Норова. За время, что они не виделись с Лялей, та успела поменять языковой регистр; видимо, она уже не претендовала на роль великосветской дамы.
–Ты где сейчас? – энергично продолжала Ляля.
–Я не дома,– неопределенно ответила Анна.
–Меня спасать надо! Срочно!
–От кого?
–От Вовки, психопата долбанного, от кого же еще?! Чуть не зарезал меня, козел!
–За что?
–Из ревности! Идиот ох—евший! А Пашка-то далеко?
Анна терпеть не могла, когда кто-то называл Норова «Пашкой»; она недовольно нахмурилась.
–Пашка здесь,– сказал Норов.
–Паша, привет! – обрадовалась Ляля.– Приезжайте за мной скорее, а то я тут в полной жопе! Я в Тулузе, в отеле, в «Плазе», знаешь? Прям на площади…
–Ну, это далеко не полная жопа, – заметил Норов.
–Полная! – возразила Ляля.– Мне ж расплатиться-то нечем! Мрак!
–Неприятно, – согласился Норов.
–Этот козел еб–й мне все карты заблокировал! В отеле полицию обещают вызвать! Прикинь! Мне только этого не хватало!
–Ты хочешь, чтобы мы приехали и за тебя заплатили?
–Ну да!
–Поэтому и звонишь?
–Нет, ну а кому еще мне звонить?!
–Только нам,– подтвердил Норов.
–Паш, у меня ж тут нет никого, кроме вас! Я ж отдам потом, отвечаю!
–Не сомневаюсь, – отозвался Норов и выключил телефон.
* * *
На погрузку Петро согнал человек сорок, в основном, немолодых мужиков. Ставили по восемь человек на вагон. В предвкушении заработка настроение у всех было бодрое, работали по-честному, старались, но дело все равно продвигалось не так быстро, как хотелось; многие не обладали должным опытом, к тому же тележек на всех не хватало, мешки приходилось таскать на себе, что, естественно, замедляло процесс. Состав был нестандартным, слишком длинным, не помещался на путях, к передним вагонам приходилось шлепать по грязи с мешком на горбу чуть ли не полкилометра. Всю поверхность земли перед вагонами и днище самих вагонов требовалось плотно закрыть картоном, чтобы сахар, легко впитывающий влагу, не пошел комками. Нужного количества картона не оказалось, и помощники Петро гоняли за ним в Полтаву.
В результате провозились целых три дня. Все это время саратовцы обитали в доме колхозника. Рындин и его парни изнывали от скуки. Делать в Карловке было нечего, гулять негде, смотреть нечего: обшарпанные двухэтажные бараки, дорога на короткой главной улице, вся в ямах и грязных лужах, кирпичные дома частного сектора, деревянные некрашеные заборы, мусор, стаи немытых тявкающих собак. В четверг накрапывал дождь, и мелкая извилистая речка, на берегу которой стоял поселок, сделалась совсем свинцовой.
Дома в Восточной Украине были, пожалуй, побольше и поопрятнее, чем в России, но в целом большой разницы не было. Все в Карловке знали, зачем они сюда приехали. Местные жители рассматривали их с любопытством, кое-кто даже здоровался. В России народ был поугрюмей.
В столовой дома колхозника кофе не было – только чай, кисель и компот, но страдали от этого лишь Норов да Рындин, остальные спокойно обходились и без кофе. Охрана, привезенная полковником, с утра до ночи резалась в дурака, двое на двое, награждая проигравшего немилосердными щелбанами по лбу и увесистыми шлепками колодой по ушам. Напиваться им полковник запрещал и, поскольку сам жил с ними, парням не оставалось ничего другого, как терпеть. Рындин то и дело звонил в Саратов, докладывал Мураховским о ходе погрузки да часами болтал с женой, благо, оплата его переговоров шла за казенный счет. В целом он чувствовал себя совсем неплохо. Норов, в отличие от него, нервничал, пытался этого не показывать, и не знал, чем себя занять.
Чеченцы с охраной не смешивались, держались отдельно. Сидя на кровати с подобранными под себя ногами, друг напротив друга, они молча подолгу играли в нарды, которые Салман захватил с собой. Они удивляли Норова смесью варварства и кавказской церемонности. Они могли есть руками, а, умываясь, громко фыркали, сморкались, издавали животные звуки, однако при этом не ругались матом, были сдержанны в словах, скупы в жестах и вообще старались не повышать голоса. Салман в присутствии Норов никогда не садился, и если Норов случайно заставал его лежащим на кровати, то тут же вскакивал.
Любопытством они не отличались, рассказывать не умели, суждения их были просты и категоричны. Мир представлялся им либо черным, либо белым, оттенков не существовало; сфера права ограничивалась законами крови, иных они не признавали. Чувство сострадания было им неведомо, уступчивость являлась в их глазах слабостью, а жестокость – проявлением мужества; месть считалась у них обязательной.
* * *
Норов и полковник столовались у родственников Петро, деньги за это Петро с них брать отказывался. За обедом Рындин, Петро и хозяин дома крепко выпивали, Сережа опрокидывал рюмочку, Норов воздерживался. Затем, оставив хозяина, у которого быстро начинал заплетаться язык, ехали на завод, смотреть, как продвигается погрузка.