–Можно тебя на минуту? – позвал Норов Сережу.
Тот поднялся, и они вышли в предбанник.
–Ты знал, что сахар ворованный?! – набросился он на Сережу.– Знал?!
Видя, что он кипит, Сережа испугался.
–Паша, погоди,…– попробовал было возразить он, но Норов не слушал.
–Знал или нет?! Отвечай!
–Паша тише, нас услышат…
Розовое после бани лицо Сережи побледнело. Его жалкий вид служил красноречивым ответом на вопрос Норова.
–Да плевать мне! Пусть слышат! Во что ты меня втянул?!
–Павел Александрович,– залепетал Сережа, переходя от волнения на «вы». –Да почему вы решили, что он… нечестный?…
–Заткнись!– взревел его Норов.– Еще одно слово, и я тебе врежу!
Сережа втянул голову в плечи.
–Я думал, ты – ты порядочный человек! – выкрикивал Норов, задыхаясь и не находя слов.– Друг! А ты… Ты…! Как ты мог?!..
–Павел Александрович, ну какое нам дело, откуда он взялся, этот сахар?! – мелкой скороговоркой понес Сережа.– У нас появилась возможность заработать, почему же мы должны отказываться? Тебе нужны деньги, мне нужны деньги! Все кругом воруют, на самом верху, что же нам всех исправлять, что ли? Мы с тобой одни честные, Паша, потому и бедные! А мне надоела бедность! Сколько можно?… У меня семья, родители! Ты мне можешь не верить, но я тебе здоровьем мамы клянусь…
–Не надо, Серега, – вновь перебил Норов.– Теперь я, кажется, понял, из-за чего твоя мама болеет.
* * *
–Пушкин был особенным человеком, и суеверие его было особенное,– заговорил Норов после паузы.– Он не умел подчинять свою жизнь ни традициям, ни законам, ни знакам, – в нем было слишком много своеволия. Он создавал законы поэзии и в жизни законы для себя устанавливал сам, а верил лишь тому, чему хотел. Можно сказать, что крайнее суеверие Пушкина было одним из проявлений его безграничного своеволия.
–Как это? Не понимаю!
–Возьми хотя бы его женитьбу. Женитьба была для Пушкина важным шагом, судьбоносным, осознанным. Это – рубеж и в его жизни, и в творчестве, к нему он готовился задолго до того, как сделал предложение Гончаровой. Разве мог он в таком деле игнорировать знаки судьбы?
–Он их игнорировал?
–Суди сама. Он сватается к юной Гончаровой и получает отказ. Знак?
–Ну, не обязательно. Тем более что, как я читала, ему не отказали в категоричной форме, а лишь попросили подождать.
–Хорошо, не стану спорить. Через год мамаша за неимением лучших партий дает Пушкину понять, что готова принять его предложение. И вот в 1830 году влюбленный Пушкин, чуткий к знакам неба, летит в Москву к своей восемнадцатилетней невесте. Напомню, что это уже возмужалый тридцатилетний Пушкин, в поре «зрелости и мудрости», – как высокопарно выражаются его биографы.
Сватовство начинается со страшного проигрыша в карты залетному шулеру, некоему Огонь-Догановскому. Еще не доехав до невесты, «зрелый и мудрый» основоположник нашей литературы засаживает аж двадцать восемь тысяч рублей! Для Пушкина, не имевшего иного источника существования, кроме литературы, это не просто огромная сумма, это целое состояние! Для сравнения: годовой оклад коллежского секретаря – а это был чин Пушкина в ту пору, – составлял семьсот рублей. Конечно, своими сочинениями он, случалось, зарабатывал и побольше. «Поднатужившись и поднапружившись», как бедный бесенок в его же сказке про Балду, он мог, кряхтя, поднять за год под тридцатку, но это – в виде исключения и при условии мощного вдохновения. А Муза – девушка капризная и даже Пушкину давала не каждый день. Так вот, подобный проигрыш – знак или нет?
–Как сказать! Он мог утешиться известной русской поговоркой: «тот, кто счастлив в любви – несчастлив в картах».
–Ну и упрямая же ты!
* * *
–Ты че орешь, как резаный? – спросил полковник, появляясь в предбаннике.– Всех девчонок нам распугаешь. Разбегутся, кого е…ь будем?
Норов не ответил, он лихорадочно одевался, не попадая в штанину и прыгая на одной ноге.
–Куда собрался? – поинтересовался полковник.
–Звонить Мураховским.
–Зачем?
–Я должен поставить их в известность!
–О чем?
–О том, что сахар – краденый!
–Думаешь, они не знают? – хмыкнул Рындин.– Они тебе кто, лохи пробитые? Уж два и два сложить умеют…
Из комнаты отдыха вразвалку вышел улыбающийся Петро, завернутый в простыню, над которой нависал его большой круглый живот. Красные пятна, проступившие после парной на его плечах и груди с редкими рыжими волосами, еще не сошли.
–Через що базар, хлопци?
–Паша решил, что сахар ворованный,– объяснил ему Сережа.– Хочет отменить сделку.
–З чого ти взяв? – с веселым наглым недоумением обратился к Норову Петро.
Норов лишь презрительно поморщился вместо ответа. Он уже натянул джинсы и застегивал рубашку.
–Да погоди же! Який вин крадений, якщо по во всих документах – чистий? Серед нас воров немае!
– По документам он у нас вообще как цемент проходит! – бросил Норов.– Мы же сами эти документы и подделываем!
–Ничого ми не подделываем. Цемент и е!
–Пока! Я поехал.
–Паша,…– начал было Сережа.
–Заткнись!
–Погодь,– полковник положил Норову руку на плечо.
Норов хотел стряхнуть его руку, но полковник не дал.