–А на чьи же! Ну, то есть, он не прям свои личные вкладывает, но все равно как бы свои. К нему же всю дорогу люди разные обращаются, то одно им нужно, то другое… Уголовное дело, допустим, замять или бизнес продвинуть, – он же влиятельный. А за все платить надо, без денег же ниче не бывает. Ему все несут, а он с кого-то, допустим, не берет, говорит, лучше в монастырь пожертвуйте, столько-то и столько-то. Мэра одного вот недавно накрыли, из маленького городка, я уж забыла название, он со школьницей жил, с малолеткой. Ему срок большой шел, а Вовка его отмазал. Тот на радостях че хочешь готов был сделать! Вовка с него только миллион долларов взял и то – людям, которые дело закрывали. Ну и себе еще миллион, а пятьсот тысяч велел на монастырь перевести.
–Великодушно с его стороны,– заметил Норов.
–Ага! Он когда в этот монастырь приезжает, его настоятель со всей братией прям на улице встречают с иконами. Выстроятся в два ряда и ждут, как митрополита.
–Он и посты соблюдает? – поинтересовалась Анна.
–А как же! Не строго, конечно,– строго у него из-за работы не выходит. У нас же все дела в ресторанах решаются, сама знаешь. С одним пообедал, с другим поужинал, с третьим в баню сходил… Но он старается постное меню заказывать.
–Ты тоже постишься?
–Я? У меня – как получится. Священники же говорят: пост по силам. Я мясо в пост редко кушаю, я вообще больше рыбу люблю. Вкусненького, правда, че-нибудь в течение дня обязательно скушаю, грешна, признаюсь. Но перед причастием я прям ни-ни! Ни тортиков, ни конфет, это строго! Даже молока не пью!
–Молодец,– похвалил Норов.
–Да уж! – отозвалась Ляля с гордостью.– Терплю изо всех сил.
–Ты исповедуешься? – спросила Анна.
–Само собой!
–Тебя допускают до причастия без проблем? Я имею в виду, священники не задают вопросов о личной жизни?
–Ты о том, что мы с Вовкой вне брака живем? – догадалась Ляля.– Спрашивают, конечно! Раньше я по глупости все на исповеди выкладывала, как дурочка буквально! Меня пару раз не допускали. Помню, так расстраивалась, прям плакала! Обидно же! Готовишься-готовишься, все эти каноны читаешь, ни слова в них не понятно, и на тебе! Иди гуляй. Но это давно было. А теперь я поумнела, на индивидуальную исповедь не хожу, только на общую. На Пасху, там, на Рождество, в Чистый четверг, ну и на другие праздники, когда народу много, всех скопом исповедуют. А чего частить-то? Мария Магдалина вообще только раз в жизни причащалась, и то в рай попала! Все эти посты, между прочим, не главное. Главное – чтобы вера в душе была. А на общей исповеди – милое дело! Батюшка выйдет, текст зачитает, там, в этой бумажке все написано, ни убавить, ни прибавить. Мы все за ним хором повторим «Прости нас, Господи!», он и благословит.
–Удобно,– заметил Норов.
–Ага,– согласилась Ляля.– И душевно.
* * *
Первым в яму Норов стащил Костю, потом Петро. Толстые, большие, мокрые, в мокрой насквозь одежде, они лежали лицом вниз, один на другом, будто в непристойном и жутком объятии. Рому Норов попытался уложить сверху, навзничь, чтобы как-то просунуть его длинные ноги вниз, в яму, между ее краями и телами других; но у него ничего не получалось. Костя и Петро были слишком крупными, они едва помещались в могиле, не оставляя свободного пространства; к тому же она оказала слишком мелка для троих.
Уже окоченевшее тело Ромы почти целиком осталось снаружи, его остекленевшие глаза пусто смотрели в черное небо. Вновь вытаскивать тела и копать глубже у Норова уже не было сил; рассчитывать на Дауда с его перебитой рукой не приходилось, и Норов просто забросал трупы землей. Получился холм, верхушку которого Норова прихлопал лопатой, чтобы дождь не размыл землю.
На обратной дороге к машинам Дауд, сунув пистолет за пояс, шел впереди, поддерживая больную руку; Норов плелся следом, зачем-то все еще волоча лопату. Мягкую почву совсем развезло, она хлюпала и проскальзывала под ногами и, когда Норов терял равновесие, он упирался лопатой в землю. Дождь стекал с мокрых волос по лицу, но Норов был ему рад, потому что дождь охлаждал ноющую боль внутри, и еще потому, что если бы Дауд сейчас обернулся, то не понял бы, что по лицу Норова катятся слезы.
Он не мог ни о чем думать сейчас, он с трудом вытаскивал из грязи увязавшие ноги, с которых то и дело соскальзывали кроссовки, и ему казалось, что он тонет не в грязи, а в кровавом месиве.
Наконец, показались приглушенные фары «девятки». Салман, заслышав выстрелы, давно уже выскочил из машины и нетерпеливо топтался под дождем, вглядываясь во мрак. В его руке был пистолет, наверное, взятый из груды оружия в «мерседесе». Едва завидев медленно продвигавшиеся в темноте фигуры, он рванулся навстречу, но остановился и что-то спросил у Дауда по-чеченски. Тот коротко ответил. Салман растерянно переспросил, и Дауд односложно подтвердил.
Норов догадался, что Салман сначала спросил, где остальные, а, услышав ответ, не сразу понял, что убили всех.