–А у них в каждом столетии столько разных деятелей, что считать замучишься. Тот в Палестине воевал, этот правил, третий фрески рисовал, четвертый стихи писал, пятый музыку сочинял, шестой церкви строил, седьмой был отъявленным ловеласом, ну и так далее. От каждого что-то да сохранилось. Поэтому у них в каждой деревушке – и артефакты, и реликвии, и произведения искусства, а у нас – одни китайские подделки.
–Обидно,– вздохнула Анна.
–Что она все-таки говорит? – не утерпел дьякон.
–Извините, увлеклась! – спохватилась Анна, переходя на французский.– Простите, Пьер! Я говорю, жаль, что у нас нет такой красоты, и пытаюсь понять, почему?
Дьякон расцвел.
–У вас очень красивый Кремль,– вежливо заметил он.– Каждый раз любуюсь им, когда вижу на фотографиях или по телевизору.
–Не говори ему, что Кремль построили итальянцы,– тихонько проговорил по-русски Норов Анне.
* * *
Избитых парней и Норова, пострадавшего меньше их, привезли в отделение милиции, заперли в «обезьянник» и несколько часов мурыжили, решая, что с ними делать. У одного из парней лицо было окровавлено и опухло; пока его держали на земле с заломленными руками, кто-то несколько раз хорошенько въехал ему башмаком. Выходной костюм Норова был испачкан, а рукав пиджака – надорван.
Второй парень попросил разрешения сходить в туалет, но получил грубый отказ.
–Что ж мне теперь, обос–ться, что ли? – возмутился он.
–Да мне хоть об–рись! – злорадно хмыкнул дежурный милиционер. – Протокол за хулиганство ты так и так получишь. Накрылась теперь твоя тринадцатая!
Тринадцатой зарплатой или просто «тринадцатой» называли ежегодную премию, которую давали на производстве автоматически, если не случалось каких-то нарушений. Парень выругался.
–Ты-то че радуешься, ряха мусорская?– негромко, чтобы дежурный не услышал, проворчал его приятель с разбитым лицом.
На Норова тоже составили протокол, пообещали сообщить в школу и вызвали по телефону мать. Пока она ехала, молодой лейтенант воспитывал его через решетку.
–Ну вот че те не хватает, а? Че те дома не сидится? С жиру бесишься, да?
Другие милиционеры зевали. Было уже начало четвертого утра, им хотелось спать.
Мать приехала на такси, грозная, бледная, с поджатыми губами. На Норова она не посмотрела, и когда лейтенант по инерции попытался и ей прочесть нотацию о том, как нужно правильно воспитывать детей, она оборвала его, ледяным тоном попросив не учить ее. Ибо ее сын, может быть, и глуп, но людей у церквей он не избивает, как поступают некоторые из тех, кто носит форму.
После этой отповеди она потребовала, чтобы ей, как врачу, дали возможность осмотреть парня с разбитым лицом и оказать ему первую медицинскую помощь, иначе она вызовет скорую помощь. Лейтенант скорчил такую гримасу, словно его заставили съесть лимон, но отказать не решился.
* * *
Дома Норова ожидал скандал.
–Какой позор! – бушевала мать.– Подумать только! Мой сын – баптист!
«Баптистами» она презрительно именовала всех верующих, не потому что совсем не понимала различия между религиозными течениями, просто это слово казалось ей наиболее обидным.
–Вместо того чтобы брать пример с деда, который погиб за свою страну, с сестры, которая учится на отлично, с меня, которая работает в две смены, он лжет мне, шатается по ночам неизвестно где! Какого черта тебя понесло в церковь? Ты что, верующий?!
–Да,– сказал Норов.– Я верующий.
–Ты идиот? – взвилась мать.– Тебе в боксе голову совсем отбили? Откуда в ней подобная ерунда?
–Мама, ты только не волнуйся! – пыталась успокоить ее сестра.
После звонка из милиции она тоже не спала, и пока мать ездила за Норовым, ждала их на кухне в халате.
–Где у меня валидол, не помнишь? – повернулась к ней мать.
Сестра испуганно заметалась по кухне, нашла валидол и поспешно подала его матери вместе со стаканом кипяченой воды из графина. Мать со злым лицом проглотила несколько таблеток. Норов следил за ней исподлобья. Валидол не произвел на него впечатление, он считал, что она нарочно себя накручивает и представляется, чтобы его пристыдить. Несмотря на внешнюю хрупкость, она обладала лошадиной выносливостью, и крепкий кофе, который она пила в огромных дозах, даже не учащал ей пульса. Сердце у нее было на редкость здоровым, как у него.
–Как тебе вообще могло на ум взбрести потащиться в церковь?! Что там делать, скажи? Кликушествовать? Лбом об пол биться?
–Мам, он больше не будет!– Катя бросила на Норова укоризненный взгляд.
–Можно я спать пойду? – сказал Норов.
–Ты никуда не пойдешь, пока я тебе не разрешу! – крикнула мать, вновь раздражаясь от его бесчувствия.– Провинился – отвечай! Почему мы с Катей должны всю ночь из-за тебя переживать?
–Вы не должны,– подтвердил Норов.
Он устал, и от ее криков у него стучало в виске.
–Баптист! Господи! Подумать только!
–Да уж лучше баптистом, чем коммунистом!– буркнул он.
–Что?! – вновь вспыхнула мать.– Да как ты смеешь! У меня двадцать лет партийного стажа! Ты в моем доме!
–Это и мой дом тоже.
–У тебя нет своего дома! Ты живешь под моей крышей, на мои деньги, и будь добр подчиняться моим правилам!