–Постоянных прихожан осталось мало и у нас, в основном это люди пожилого возраста,– печально подтвердил дьякон.– Никто не хочет идти в священники. Отказ от семьи, бедность, самоограничения, – всех это пугает. Все хотят жить спокойно, ни в чем себе не отказывая.
–Понятное дело,– усмехнулся Жан-Франсуа.– За это нельзя осуждать.
–Но и уважать тоже трудно,– вставил Норов.
–Не всем быть героями, Поль!
–Но вовсе необязательно превращаться в жующее стадо.
–Христианская символика во Франции запрещена,– уныло продолжал дьякон.– Что будет дальше?
–Мир не пропадет, – насмешливо заверил Жан-Франсуа.– Просто станет другим.
–С христианской точки зрения он уже пропал,– заметил Норов.
–Я не религиозна,– призналась Лиз, внося свою лепту в ученую дискуссию.– Мне кажется, нужно просто жить, работать и не делать другим зла.
* * *
С новыми товарищами на подготовительных курсах Норов сошелся легко, – с ними у него было больше общего, чем с одноклассниками, не говоря уже о боксерах. Особенно он подружился с двумя ребятами, евреями, состоявшими между собой в дальнем родстве. Они ввели его в свою компанию, и Норову там понравилось.
В те годы талантливая увлеченная молодежь собиралась у кого-нибудь дома; пили мало, но много говорили и спорили о поэзии, литературе и смысле жизни; читали стихи, играли на фортепьяно и гитаре, иногда устраивали любительские представления. К коммунистическому режиму все относились саркастически, хотя настоящих диссидентов в Саратове практически не было, несогласие, как правило, ограничивалось анекдотами.
В семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века исход евреев из СССР еще только начинался; они составляли значительную часть советской интеллигенции. Их было много и в английской школе, они задавали тон в компаниях молодых интеллектуалов. Норова тянуло к евреям, они казались ему остроумнее, смелее в суждениях и как-то взрослее своих русских сверстников; они вообще яснее ориентировались в жизни.
Мать воспитывала их с Катей в уважении ко всем национальностям, но к евреям ее отношение было особым. Не говоря уже о том почтении, которое она питала к Карлу Марксу, многих своих коллег-евреев она считала выдающимися специалистами. Анекдотов с антисемитским оттенком она не выносила.
Молодежная компания, в которую попал Норов, особенно часто собиралась у Эллы Китайгородской, она была настоящей звездой. Ей было всего шестнадцать лет, как и Норову, она училась в музыкальном училище по классу фортепьяно, играла на гитаре, прекрасно исполняла романсы и популярные в те годы бардовские песни. Высокая, стройная, легкая, жизнерадостная и остроумная, с сияющими зелеными глазами, длинным, умным, как у породистой собаки, лицом, в обрамлении каштановых волос, она была невероятно привлекательна.
Вместе с матерью-врачом и старшим братом, студентом строительного института, Элла жила в центре города, в большой четырехкомнатной квартире с высокими потолками. Ее отец, бывший главный врач ведомственной больницы отбывал срок за взятки, которые он получал в составе им же организованной группы. Элла, его любимица, категорически отказывалась признавать справедливость приговора и вину отца. Она упрямо твердила, что он сидит за убеждения, оклеветанный врагами и подставленный «конторой», как тогда именовали КГБ.
Во время следствия за него хлопотала многочисленная и влиятельная еврейская родня, сумевшая уберечь от конфискации его имущество. В результате семья сохранила не только квартиру, но и замечательную библиотеку, из нескольких тысяч томов, занимавшую все стены и в гостиной, и в комнате Эллы.
Элла много читала, хотя и поверхностно, и охотно давала книги друзьям, что в те годы было все равно что одалживать деньги; хороших книг было не достать, на черном рынке они стоили невероятно дорого. Норов мог часами рыться в библиотеке Эллы.
Поклонников у Эллы было чрезвычайно много. Двое парней постарше, оба студенты, соперничая и враждуя между собой, даже делали ей тайком друг от друга предложение и, лишь получив отказ, помирились. Остальные относились к этому не столь серьезно, для большинства это представлялось скорее частью общей игры, в которой Норов тоже участвовал, даже пытался сочинять в честь Эллы неуклюжие стихи по примеру более одаренных по литературной части ребят.
У Эллы была троюродная сестра, Лиза, ее ровесница, учившаяся вместе с ней в музыкальном училище, в одной группе. Тоже высокая, длинноногая, с тонкой талией, широкими бедрами, прекрасной грудью, черными, вьющимися, блестящими волосами до плеч, с черными яркими глазами под черными ресницами, – она отличалась той жаркой особенной еврейской красотой, которая зажигала художников. Лиза почти каждый вечер сидела среди гостей Эллы, слушала их споры, но в основном молчала, загадочно улыбаясь своими красиво вырезанными, капризно-чувственными губами.