–О, да,– с иронией отозвался Норов.– Почему-то считается, что эта повесть о любви, но там нет любви. Ни Гуров, ни Анна Сергеевна ничем не жертвуют ради другого, лишь обманывают своих законных супругов. Да и как их любить, за что? Она постоянно хнычет, и на всем протяжении повести, как и он, не говорит и не делает ничего, заслуживающего внимания. С Гуровым вообще у Чехова вышла промашка. Видите ли, женщины не могут любить пошляка, который считает их «низшей расой», как он о них выражается. Они любят Дон Жуана, который искренне сходит с ума по каждой, им встреченной.
–Это верно,– поддержала Анна.
Лиз тоже кивнула:
–Каждой женщине хочется, чтобы ее любили.
–Но Бог с ней, с любовью. Там нет даже взаимного желания. После первой близости Гуров садится есть арбуз, потом Анна Сергеевна постоянно спрашивает его, уважает ли он ее? Чехов, правда, сообщает, что он иногда страстно целует ее, но, похоже, до постели он свою страсть не доносит, роняет где-то по дороге. Она несчастна, и все женщины с ним несчастны. Так что же удерживает героя и героиню друг подле друга? Зачем они рядом? Каждый раз после разлуки она встречает его слезами. И это – не слезы радости, а слезы отчаяния от того, что их совместная жизнь не сложилась. Простите, Пьер, но это ужасно! В первую минуту встречи люди всегда радуются друг другу и лишь после нескольких часов или дней счастья начинают жалеть о том, что оно кратковременно. Да и ни один мужчина, если он только не садист, получающий удовольствие от чужих страданий, не станет много лет встречаться с женщиной, которая при виде него принимается рыдать от горя и отчаяния.
–Поль, вы придираетесь! – с укором проговорил дьякон.
–Действительно, Поль, ты уж совсем его раскритиковал!– поддержал дьякона Жан-Франсуа.
–Но главная беда даже в другом, – продолжал Норов.– Я бы, может быть, смирился со всеми этими нелепостями и неточностями, знай я наверняка, что за маской праздного многодетного банкира прячется умный тонкий автор. Пусть наградой мне станет несколько проникновенных слов о чем-то важном, сущностном. И вот, наконец, герой пускается в общие рассуждения о смысле жизни, и я поражаюсь банальности и пустоте того, что он говорит!
–А что он говорит, простите? – нахмурился дьякон. – Я, честно говоря, читал, но забыл.
–Да потому и забыли, что это невозможно воспроизвести. Какое-то расхожее место о том, что все на земле умирает и потом снова возрождается, и в этом заключается сущность бытия. Что-то ужасно тривиальное и скучное, чего даже школьники не пишут в сочинениях. Я чуть лучше запомнил высказывания героя в «Доме с мезонином». Там, кстати, не меньше несуразностей, но я не буду на них останавливаться. Герой в этой повести изображается художником, хотя с первых же слов становится ясно, что никакой он не художник, в живописи ничего не смыслит, и что перед нами все тот же Чехов. Так вот этот герой-художник, он же Чехов, произносит пламенную речь против благотворительности. Он отрицает ее необходимость.
–Вот как? – забеспокоился дьякон. – И почему же?
–Вот и мне любопытно услышать его аргументы. Даже если допустить, что герой – не вполне Чехов, то совершенно очевидно, что все симпатии автора – на стороне героя, тем более что повесть написана от первого лица. Понимаете, Пьер, я долго сам занимался благотворительностью и тоже пришел к выводу о полной ее бесполезности. В общем, тема мне близка. И мнение Чехова тем более важно для меня, что и он значительную часть своей жизни посвятил благотворительности, его опыт гораздо богаче моего. Но его герой, или он сам, – как вам угодно, – вместо того, чтобы привести какие-нибудь разумные доводы, начинает нести полный вздор относительно того, что необходимо упразднить физический труд, и тогда все люди будут умны и счастливы. Ну что за чушь? И труд упразднить невозможно, и умным от этого никто не станет. Даже стыдно за Чехова!
–Но позвольте, Поль! Как же вы тогда объясните его славу? Ведь весь мир признает Чехова!
–Мир признает и Элвиса Пресли, и «Битлз», и каких-то современных поп-идолов, имен которых я даже не знаю. Это как раз легче всего объяснить. Славу создает толпа. Она необразованна, неумна и примитивна. У Чехова на редкость дурной вкус. Он начинал приказчиком в лавке отца и что-то от ловкого приказчика сохранял до последних дней. Гуляя по набережной, он грыз подсолнухи. Скажем, в той же «Даме с собачкой» у героини – шпиц, хотя мелкие собачонки всегда считались признаком редкой пошлости. Героиню в «Доме с мезонином» зовут Мисюсь. Что-то до неприличности сюсюкающее.
–Вы так думаете? – удивленно переспросил дьякон.– А мне нравится.
–Красиво,– подтвердила Лиз. И повторила: – Мисюсь. Надо прочесть.