–Он так интересно мне об этом рассказывал!– сказал Жан-Франсуа, обращаясь к остальным.– Ведь Пушкина убил француз, вы знали? Да, француз, Дантес, он потом стал членом сената, разбогател. Поль тонко анализирует характеры и поступки всех действующих лиц той драмы. Поль, напиши непременно! И назови «Смерть русского апостола». Как тебе название, Пьер?
–Мне кажется, что в темах, не связанных с религией, лучше не употреблять религиозных терминов, – осторожно заметил дьякон.
–Можно «La mort d’un voyou» ,– сказал Норов. – Это более современно.
–«La mort d’un voyou»? – изумленно переспросил дьякон.– Что вы подразумеваете под этим словом?
–Дерзкого, безрассудного человека, не признающего над собой никаких законов, кроме им самим установленных. По-русски мы называем таких «отморозками». Это слово имеет негативную окраску, но ведь Пушкина в высшем обществе не любили, считали, что он слишком много себе позволяет. В общем, «Смерть отморозка».
–Pas mal. (Неплохо.), – усмехнулся Жан-Франсуа.– О дерзких людях надо писать дерзко.
–Не думаю, что Пушкина можно назвать отморозком! – запротестовала Анна.– Нет, это слово ему не подходит.
–Хорошо, не буду ни писать, ни называть, – с готовностью согласился Норов.
* * *
Лиза была высокой, с длинными ногами и руками, но ступни у нее была маленькими, как у японки, 36 размера; маленькой была и рука, казалось, ей нипочем не взять октаву, но она брала. Эта ее особенность умиляла Норова, словно заключала в себе трогательное напоминание о том, что Лиза еще ребенок.
–Какие они у тебя крошечные и беспомощные! – часто восхищался он, целуя ее пальцы.
Порой он принимался целовать и ее ступни, но Лиза смущалась, смеялась, отдергивала ноги и жаловалась, что ей щекотно.
В училище Лизу считали талантливой пианисткой, ее посылали на конкурсы, и, хотя первых мест она не занимала, в финал выходила почти всегда. В семье давно было решено, что после училища Лиза поступит в консерваторию и продолжит занятия музыкой. Ее мать придирчиво следила за ее успехами, требовала, чтобы та больше играла, тренировала пальцы, но из-за Норова у Лизы совсем не оставалось на это времени.
Норов бывал на ее выступлениях. Лиза выходила в белой блузке и длинной черной юбке, расходившейся книзу складками, яркая и праздничная в этом простом, даже скромном вечернем сочетании. К роялю она шла, не глядя в зал, серьезная, напряженная, чуть приподнимая узкие плечи, как делают неуверенные боксеры, когда зажимаются.
Но как только она начинала играть, ее детские пальчики обретали уверенность и силу; они то летали над клавишами, то зарывались в них, как в морскую пену. Играла она просто, чисто, без театрального запрокидывания головы и лебединого зависания рук над клавиатурой.
Иногда, уже ближе к середине выступления, ей удавалось целиком уйти в музыку, слиться с ее потоком. Она прикрывала свои красивые выпуклые веки, ее лицо принимало особое, сосредоточенное и вместе отрешенное выражение; он чувствовал, как ее обычная сдержанность отступает, и на свободу вырывается то страстное, ночное, что знал он один, и что он в ней так любил.
Для него она играла совсем иначе. Она то и дело оборачивалась к нему, встречалась с ним сияющими черными глазами и радостно улыбалась. Часто он просил сыграть ее какую-нибудь из любимых им вещей: сонату Бетховена, фантазию Моцарта, прелюдию Рахманинова, – у него был ученический вкус. Она никогда не отказывалась, но всегда виновато предупреждала его, что для сложных вещей ей не хватает техники и что по сравнению с настоящими пианистами играет, как гармонист на свадьбе.
Похвалы в свой адрес Лиза серьезно не воспринимала. Она считала, что большими способностями она не обладает, и мечтала не о музыкальной карьере, а о том, как они с Норовым поженятся и у них будут дети. Детей она обожала, особенно маленьких; могла остановиться на улице при виде играющих в песочнице малышей и долго наблюдать за ними с мягкой улыбкой.
Дети чувствовали ее особое к ним отношение; к ней на руки шли самые пугливые. Она умела успокоить плачущего ребенка, даже если это не удавалось его собственным родителям.
–У нас с тобой будет много детей, правда? – часто спрашивала она у Норова.
–Орава! – подтверждал он.– Только успевай рожать!
Она и его умела успокоить, когда он был чем-то сильно расстроен, раздражен или готов был лезть в драку с уличной шпаной, бросившей им вслед нецензурное замечание. Иногда она, ничего не говоря, брала его заветренные сжатые кулаки своими детскими ручками, подносила к губам, принималась целовать, и его отпускало.
Ты была моей первой любовью, Лиза, всем для меня. И все это я растоптал!
* * *