Утром чайная была битком набита. Скинув халат на вате и оставшись в куртке на подкладке, Сунь Бин с закинутым на плечо полотенцем и большим медным чайником с длинным изогнутым носиком в руке бегал туда-сюда, и от хлопот на лбу у него выступила испарина. В театре он играл роли пожилых и стариков, исполнял арии уныло и торжественно; накопленный на сцене опыт ему, как ни странно, очень пригодился в торговле. Он размеренно приветствовал завсегдатаев и носился по залу чуть ли не приплясывая. Он был шустрый и расторопный, все движения у него были точно рассчитаны, в такт одно другому. Он почти что слышал в ушах размеренную игру барабанов и цитры-
– Баоэр, Юньэр, скажите «папа»!
Оба пролепетали что-то смутно несуразное. Он отставил чайник, вытер рукавами руки, обнял обоих и прижался к нежным личикам испещренным шрамами подбородком. От головок детишек шел сладкий запах молока. Дети заливисто смеялись, и сердце Сунь Бина растаяло каплей меда. Во рту стало сладко аж до горечи. После этого его поначалу медленная поступь стала легче и стремительнее, посетителям он отвечал звонче. Что бы ни отражалось у него на лице, по едва уловимой улыбке можно было видеть, что он предельно счастлив.
Когда выдалась свободная минутка, Сунь Бин оперся о прилавок, закурил трубку и глубоко затянулся. Через приоткрытые ворота он увидел, как жена с детьми смешались с толпой, идущей по направлению к рынку.
За столиком перед самым окном сидел состоятельный человек с большими ушами и квадратным лицом. Фамилия его была Чжан, имя – Хаогу, второе имя – Няньцзу, а в народе его называли Чжан Эръе – второй, мол, господин Чжан. Ему было чуть за пятьдесят лет, но со своим румяным лицом он выглядел в самом расцвете сил. На макушке большой круглой головы – маленькая черная атласная шапочка в виде арбузной корки, в передней части которой был нашит прямоугольный изумруд. В Гаоми Эръе был известен как человек высокообразованный: он купил себе титул ученого при Академии сынов государства[78], спускался на юг до самого правобережья реки Янцзы, заходил на севере дальше Великой Китайской стены, рассказывал, что как-то провел ночь любовных наслаждений со знаменитой пекинской куртизанкой Сай Цзиньхуа. Эръе знал обо всем в Поднебесной, стоило кому-то завести речь о чем-то – Эръе с готовностью поддерживал беседу. В «Чайной Суня» он был частым гостем, стоило ему зайти, все вокруг сразу замолкали. Взяв чайную чашку расписного фарфора с изящным голубым узором, Эръе снял крышку и, сжимая чашку тремя пальцами, аккуратно снял с чая пенку. Подул, отхлебнул глоток и, пошлепав губами, воскликнул:
– Хозяин, что это чай какой-то безвкусный?
Сунь Бин торопливо выколотил трубку, подбежал мелкими шажками и склонился в поклоне:
– Эръе, да ведь это первосортный «
Эръе прихлебнул еще глоток, посмаковал и заявил:
– И все же безвкусный!
– Может, тогда вам кабачков поджарить? – деловито предложил Сунь Бин.
– А поджарь в самом деле! – одобрил Эръе.
Сунь Бин бегом вернулся за прилавок, подцепил иглой освобожденный от семечек кабачок и стал поджаривать его над соевой лампой, поворачивая туда-сюда. Торговый зал быстро наполнился необычным запахом.
Вытянув полчашки крепкого чая с кабачком, Эръе явно воспрял духом и переводил взгляд живых, как рыбки, глаз с одного посетителя на другого. Сунь Бин знал, что гость вскоре захочет поразглагольствовать. Молодой барчук У, болезненный и худой, хрипло спросил, обнажив черные от табака и чая зубы:
– Эръе, свежие новости про железную дорогу есть?
Эръе поставил чашку на стол, надул верхнюю губу, фыркнул носом и, уже сложив у себя в голове готовую речь, снисходительно начал:
