Теперь это их проблемы. Настоящим я формально завершаю работу над этим делом и передаю его СЭПО. Я делаю то, что должен и что от меня требуют.
Я человек подневольный.
Олауссона не видно, и вообще в отделе безлюдно.
Некто успел поработать в моем электронном ящике: все, что касается последнего расследования, из него удалено или куда-то переправлено. Кроме одного короткого сообщения, уцелевшего, похоже, по недосмотру. Оно извещает о прибытии на днях в Стокгольм родителей Хебера. Что это означает для нас? Вполне возможно, что ничего. Иногда родители – не более чем родители.
Я звоню Олауссону и думаю, пока в трубке идут сигналы, что мне ему сказать. У меня много вопросов, и я не хочу его обманывать. Да Олауссон и не позволит играть с собой в мошки-мышки, для этого он слишком осторожен и хитер.
В любом случае мои муки оказываются напрасными – как оно часто случается в полицейской работе. Механический голос автоответчика призывает меня оставить сообщение, но, когда гудки смолкают и наступает моя очередь говорить, я молчу и лишь гляжу на кресло для посетителей по другую сторону стола.
Кладу трубку, а несколько минут спустя набираю номер Оскара из кафе «Каиро». И опять безуспешно. Тогда я звоню Бирку – скорее чтобы проверить, всё ли в порядке с телефоном, как делаю всегда в таких случаях. Слушаю сигналы, подавляя возрастающее нетерпение.
– Габриэльссон.
– Не помешал? – спрашиваю.
– А сам как думаешь?
Он злится.
– Чем ты занимаешься?
– Я после ночного дежурства.
– Неправда.
– Ну хорошо. Я с женщиной. Перезвони после обеда.
– Что за женщина?
Но Бирк дает отбой.
Незадолго до обеда в дверях моего кабинета появляется Олауссон. Тяжело дыша с характерным присвистом, держится за дверную ручку. На нашем прокуроре лица нет.
– Я пытался до тебя дозвониться, – говорю ему.
– Ты передал дело? Всё в порядке? – пыхтит он вместо ответа.
– Как будто.
– Отлично.
– Ты ведь знал об этом с самого начала?
Олауссон отпускает дверную ручку и проходит в кабинет. В раздумье косится на кресло для посетителей, но не садится.
– Что ты имеешь в виду?
Он смотрит на меня, скрестив на груди руки. Живот под дорогой рубашкой дрожит.
– Ты знал с самого начала, что нам придется передать это дело? – повторяю я.
– Нет, конечно.
– Я тебе не верю.
– Обвинять человека во лжи следует глядя ему в глаза, по крайней мере.
Я поднимаю голову.
– Если ты с самого начала знал, что дело у нас заберут, то не должен был скрывать это от нас, по крайней мере.
– Ничего я не знал, – повторяет Олауссон.
– Вы с Гофманом вместе учились в Стокгольмском университете, – продолжаю я, – и лет двадцать тому назад тебя взяли в СЭПО. Откуда попросили после неудачи в Гётеборге в две тысячи первом году. Последнее не означает, что вы перестали быть друзьями. Можешь поправить меня, если я ошибаюсь, но вся эта история с нашим последним расследованием свидетельствует о вашем тесном общении. Однако и у меня, – я постучал пальцем по папке, – тоже имеются кое-какие связи.
Олауссон не сводит с меня глаз. Издает звук, похожий на вздох, но трудно сказать, насколько его тяготит сложившаяся ситуация.
– Ничего, если я сяду?
– На свой страх и риск.
Олауссон опускается на неудобный стул, закидывает ногу на ногу.
– Да, черт… Так долго не просидишь. – Он распрямляет спину – раздается неприятный скрежет. – Так о чем ты хотел спросить меня, Лео?
– Я всего лишь хочу знать, почему у нас забирают это дело.
– Потому что СЭПО считает, что это больше по их части.
– То есть усматривает в случившемся угрозу государственной безопасности?
– Едва ли.
Олауссон кряхтит, что должно означать смех.
– Тогда что?
– Я не знаю. – Он пожимает плечами. – Мы с Паулем больше не коллеги… просто друзья.
– То есть больше ты ничего не знаешь.
– Я сказал тебе все, что знал. – Олауссон достает бумагу из внутреннего кармана пиджака и протягивает мне. – Вот что они мне прислали.
Документ оказывается запросом на передачу дела об убийстве Томаса Хебера из отдела убийств криминальной полиции Центрального округа в СЭПО. Я сталкивался с подобным и раньше. Это СЭПО, их дурацкая сигнатура, – абсурдная комбинация паранойи и протокольного патриотизма.
Я примечаю дату – тринадцатое декабря, три часа ночи. Всего несколько часов спустя после смерти Хебера.
То есть пока мы с Бирком хлопали глазами в квартире Хебера, соображая, что к чему, кто-то в СЭПО уже решил взять это дело под контроль.
Олауссон протягивает руку, и я возвращаю ему бумагу.
– Что же ты молчишь? – спрашиваю. – С какой стати ты вообще назначил нас на это дело? Ты ведь с самого начала знал, что его нужно будет передать…
– Так мне велел Гофман, – медленно проговаривает Олауссон. – Вот все, что я могу сказать тебе по этому поводу.
