Как и всегда. Мы – рабочие муравьи, берем на себя черную работу, готовя триумф другим, не в меру рукопожатым «дядям». Костьми ложимся – и все ради их безупречной статистики. Что кто сделал, выяснится не раньше, чем будут проанализированы результаты расследования, но до этого, конечно, руки нашего начальства не дойдут. Видные люди часто критикуют СЭПО в интернете за недостаточную активность – и это невзирая на их запредельные ресурсы. И вот он – простой способ удовлетворить всех. И все это – не вставая из-за письменного стола и под прикрытием строжайшей секретности.
Я думаю, стоит ли спрашивать Олауссона насчет автомобиля, который преследует нас с Бирком с самого начала расследования. В конце концов довольное лицо шефа – доказавшего своему подчиненному собственную непричастность происходящему – убеждает меня этого не делать.
– Если получишь еще что-нибудь касающееся этого расследования, – продолжает Олауссон, – немедленно дай мне знать. Такое вполне может быть, с учетом того, как до нас обычно доходит информация.
– А если я этого не сделаю? – спрашиваю я.
– Хороший вопрос. – Олауссон кивает. – Что ж, в этом случае я думаю отправить на анализ пробы рвотных масс с Дёбельнсгатан. Надеюсь, результаты не будут коррелировать с содержанием известных веществ в твоей крови или моче. Ну а с кровью и мочой все совсем просто – рутинный профосмотр. В твоем случае вопросов точно не возникнет – с учетом того, где ты был, прежде чем вернуться на службу.
С этими словами Олауссон вытаскивает из внутреннего кармана пиджака фотографию и кладет на стол. Она сделана с большого расстояния плохой цифровой камерой, возможно с мобильника. Я сразу узнаю ту ночь накануне Лючии, место преступления, заградительную ленту и себя, стоящего на коленях в стороне от нее и блюющего на снег. И удивляюсь, какой я маленький и жалкий.
Внутри меня словно разверзается бездна.
– Ты понял меня? – слышу я голос Олауссона.
– Как вы это сделали? – Я поднимаю глаза от снимка.
– Ты понял меня? – повторяет он.
Снимок ложится передо мной на стол. Его краски становятся вдруг такими яркими, что бьют в глаза.
– Я понял, – отвечаю.
– Отлично.
Олауссон открывает дверь.
Первым делом я разрываю снимок на две половинки. Потом каждую из них – еще на две. И дальше продолжаю мельчить глянцевую бумагу, пока кусочки не начинают проскальзывать между пальцами. Но и после этого долго еще не могу успокоиться.
Не в силах усидеть на месте, я выбегаю в коридор, чудом не опрокинув рождественскую елку, хватаюсь за кофейный автомат, который долго еще плюется и фыркает, прежде чем выдать мне пластиковую чашку с дымящейся жидкостью.
В комнате напротив моей один из коллег занимается какими-то бумагами. Рядом с ним на мониторе крутится рождественский ролик. Сначала показывают румяного дядю с белой бородой и большим животом, растянувшегося на кухонном диване в какой-то лесной избушке. Не похоже, чтобы он был пьян или болен. Эта картинка сменяется другой, на которой трое детей – две девочки и мальчик – бегут по заснеженному лесу. При этом вверху экрана все время тикают часы, которые, должно быть, тоже что-то значат.
Я слежу за сменой кадров, чтобы ни о чем не думать. Это помогает забыть о «Собриле», равно как и о том, что дела мои как никогда плохи. В самом конце клипа дети вбегают в избу и принимаются будить мужчину. Без особого успеха, похоже.
Потом идет текст. Между тем кофе готов. Я возвращаюсь в комнату. Ролик пробуждает у меня воспоминания о детстве. Тогда Рождество пахло стеарином и хвоей. Мама наряжалась возле зеркала, в то время как папа развлекал нас с Мике. Прошлое уносит меня за собой в головокружительном потоке. Быть может, не случайно именно в этот момент звонит мобильный и на дисплее высвечивается: «Салем».
– Привет, мама.
– Привет, Лео.
Это не мама. В трубке раздается другой голос, одновременно радостный и печальный. Голос, которого я так давно не слышал.
– Привет, папа. – Я ставлю чашку на стол. – Как вы?
– Отлично. Мы только что позавтракали.
Мама ухаживает за папой в пансионате. Точно так же, как когда-то бабушка за дедушкой, Артуром Юнкером. Эта болезнь – наше семейное проклятье.
– Ты не унываешь, – говорю я.
– Ты, похоже, тоже.
– Мы с тобой молодцы.
– Занят чем-нибудь? Не помешал?
– Нет, ничего. Я на работе. Что тебе подарить на Рождество?
– Я… я не знаю.
Давно я не разговаривал с отцом так долго. Сам не знаю, что бы это значило, только мне вдруг становится страшно.
– Думаем собрать денег Мике на отпуск, – продолжает папа. – Пусть съездит куда-нибудь, а то он все время занят на своей работе.
– Конечно, – отвечаю я. – Мне добавить?
– Две тысячи. – Теперь его голос звучит глуше. – Или три, если не трудно. Мы дадим шесть, всего будет восемь или девять. Этого хватит на поездку ему одному. Если Мике и придется добавлять что-то из собственного кармана, то не больше тысячи.
– А он точно поедет один? – спрашиваю. – Кто ездит в отпуск в одиночку?
– Мике точно сказал, что хочет путешествовать один, – уверенно отвечает папа.
– Ну хорошо.
