Лето пролетело как в тумане. Время от времени Ирис назначала ему встречи и всегда оставалась недовольна. Информация, которую давал ей Юнатан, стоила немного. Он и сам это видел.
В конце августа Юнатан собрался в летний лагерь в Вестергётланде, упражняться в стрельбе и отрабатывать стратегии нападения. Амфетамин к тому времени закончился, и Юнатан решил просить прибавки. В обмен он предложил Ирис информацию о программе тренировок и тренерах в летнем лагере. Впервые за долгое время глаза Ирис загорелись неподдельным интересом.
Там, в лагере, он и засветился. Они отрабатывали пейнтбольные атаки, осваивали боевые искусства. Впервые в жизни Юнатан держал в руках огнестрельное оружие. После обеда – командные состязания, что-то вроде регби, которое они называли бликстболом[46]. Ну и, конечно, пиво и гриль.
В самый последний из вечеров произошло самое страшное: мобильник Юнатана оказался в руках Кристиана.
– Мне жаль, – сказал тот, – но я должен сделать это.
Он выглядел опечаленным, по крайней мере так показалось Юнатану. Как будто и в самом деле не хотел причинять ему боль.
После первого удара в живот Юнатан почувствовал облегчение. Будто заслуженное наказание снимало с его плеч ставшую невыносимой ношу, по крайней мере отчасти.
– Прости, но ты сам виноват…
На этот раз в голосе Кристиана послышалась насмешка, но Юнатан не был в этом уверен. Потому что уже ничего не видел, а кишки будто кто-то завязывал тугим узлом.
Следующий удар пришелся в лицо. Юнатан слышал, как хрустнул нос. Он хотел закричать, но не получилось. А когда очнулся, лежа на земле в своей палатке, ткнувшись лицом во что-то вязкое и теплое, не сразу догадался, что это была его кровь. Руки были связана за спиной, в лицо ударил свет карманного фонарика. Окровавленные губы стягивала клейкая лента.
– Нет, – послышался за спиной голос Кристиана. – Смотри…
Юнатан не без труда открыл глаза. Что-то блеснуло возле самого его носа. Сопли и кровь сочились из раны на клейкую ленту.
А потом, как только глаза привыкли к темноте, перед лицом замелькало нечто, что он поначалу принял за отверстие флейты. Но это был револьвер, за которым возникло лицо Кристиана. Он тяжело дышал, стиснув челюсти.
Юнатан замычал. Кристиан опустил револьвер и отлепил клейкую ленту.
– Где он? – прошептал Юнатан.
– Здесь нет никого, кроме нас с тобой, – ответил Кристиан.
– Я… хочу поговорить с ним.
– Здесь нет никого, кроме нас с тобой, – повторил Крстиан.
А потом наклонился и прошептал Юнатану в самое ухо:
– Нам надо решить, что делать дальше. У меня два варианта, и ты должен выбрать первый. Потому что иначе конец и тебе, и мне.
Юнатан закивал. Кристиан поднялся.
– Итак, вариант первый, – услышал Юнатан над головой его голос. – Ты будешь передавать своим друзьям только то, что буду говорить тебе я, и ничего другого. Вариант второй…
Тут Кристиан снова залепил его рот клейкой лентой, и Юнатан ощутил у виска холод пистолетного дула.
Ему хотелось закричать. Он и в самом деле не знал, что выбрать. Кристиан потянул спусковой крючок, и Юнатан обмочился. Теплая жидкость потекла по бедрам.
Он хотел остаться одним из них, как оно было всегда. Не умирать.
– Выбирай, не торопись, – шептал Кристан над ухом.
Я просыпаюсь, чувствуя на лице волосы Сэм. Она повернулась ко мне спиной, упершись задом мне в живот, а лопатками – в грудь. Ее кожа бледнее моей. От ее тела исходит прохлада, в то время как мое пышет влажным жаром. Я обессилел. Мои руки дрожат, во рту сухо.
Пространство вокруг меня сжимается. Стены грозят обрушиться мне на голову. Одновременно в желудке поднимается тошнота. И это не абстинентный синдром, дело вовсе не в «Собриле». Это страх, нахлынувший откуда-то снаружи, с которым мое тело не в состоянии справиться.
Усилием воли я выталкиваю себя из постели, ковыляю в ванную и даже умудряюсь справиться с краном. Струя ударяет в сверкающую поверхность раковины. Я склоняюсь над унитазом, блюю. В желудке резь, кишки выворачивает наизнанку, дышать трудно, в глазах тьма. Дыхание становится поверхностным и быстрым – синдром гипервентиляции. В уголках глаз проступают слезы.
Я спрашиваю себя, как долго пролежал на полу ванной комнаты. Вокруг меня витает запах блевотины, но саму ее я смыл. По крайней мере, в унитазе нет ничего, кроме воды. Наконец я вскакиваю. Нашариваю на полке нессесер с «Собрилом», вытряхиваю из тубуса на ладонь две капсулы, избегая смотреть в зеркало на стене.
Я не пил вчера, точно. Почему же после Салема все вокруг плыло, как в тумане? Неужели это я позвонил ей первый? Да, именно так.
Я не помню, о чем мы с ней разговаривали. Одно только: как Сэм, стоя на коленях перед кроватью, расстегивала на мне джинсы. Ее волосы щекотали мне бедра. До сих пор у меня перехватывает дыхание при мысли об этом. Я забыл – очень старался забыть, по крайней мере, – как она хороша.
До сих пор я чувствую ее пальцы на своих плечах, там как будто даже остались отпечатки ее ногтей. Пять на одном и четыре на другом – сердце мое сжимается. Но «Собрил» притупляет любую боль.
